Зависть

Глава 40

37

Ева

Сайлас заставляет меня кончить еще дважды, прежде чем отнести в ванную. Он усаживает меня на скамейку под душем и включает воду, ожидая, пока она нагреется. Только когда воздух вокруг нас нагревается, он поворачивает носик, позволяя мягкому журчанию воды успокаивать мое ноющее тело.

— В доме есть ванна, — говорит он, проводя губкой, пахнущей им, по моей груди, пока опускается на колени на кафельную плитку. Его ухмылка вернулась, и у меня защемило сердце. — Но я подумал, что ты захочешь помыться, прежде чем мы рискнем столкнуться с кем-нибудь.

— Да, — подтверждаю я со своей застенчивой улыбкой, наблюдая, как он вытирает особенно обильное пятно крови на нижней части моего живота. Засохшая кровь, подтверждающая, что я больше не девственница.

Я думала, что буду чувствовать себя по-другому. Как будто я почувствую, что моя душа обречена на вечное проклятие, или что Бог пошлет молнию и поразит меня на глазах у всех. В моих самых страшных кошмарах мне снилось, что у меня на груди появится фирменная надпись, вероятно, из той книги, где горожане подвергают остракизму незамужнюю женщину за то, что она забеременела. Но когда я смотрю на Сайласа — на его мокрые темные волосы, на его загорелую кожу, покрытую капельками воды и татуировками, когда он моет меня с чем-то похожим на поклонение, — я знаю, что никогда не пожалею о прошлой ночи.

Я бы предпочла отдать за него свое тело снова и снова. Подчиняться его воле, его правлению, потому что преданность Сайласа мне абсолютна. Может быть, я действительно продала свою душу дьяволу, но если в обетованных небесах его нет рядом со мной, я этого не хочу.

Поэтому я выбираю эту жизнь — эту вечность — любви и восхитительной, прекрасной темноты.

Я шиплю, когда губка опускается ниже, раздвигая мои бедра для ласк Сайласа. Он действует нежно, но я вижу, как расширяются его глаза, как его член все еще тверд после того, как он вылизал меня ранее.

— Тебе нужен отдых, — говорит он, скорее себе, чем мне. — У тебя все болит.

Опуская мои, теперь чистые, ноги, Сайлас встает. Вода струится по его плечам, стекая по рисункам татуировок, покрывающих его твердый живот и покрытые толстыми венами предплечья. И его руки — боже, его руки — были повсюду. На мне. Во мне. Запихивая сперму обратно в мою набухшую сердцевину, прежде чем проникнуть в мой рот, покрывая мой язык сладковато-горьким привкусом нашего удовольствия.

Я хватаю его за руку, когда он начинает поворачиваться, позволяя себе полюбоваться четкими черными линиями на костяшках его пальцев, прежде чем поднять взгляд. Должно быть, он что-то видит в моих глазах, потому что его тело замирает, член подергивается, толстая головка находится всего в нескольких дюймах от моих губ.

Я встречаюсь с ним взглядом, изумрудные блики падают на темно-зеленые плитки позади нас, когда я провожу его рукой по своей голове, меняя положение, пока мои губы не нависают над ним.

— Мой рот — нет.

Только после того, как вся сперма смыта с моего лица и шеи, а волосы расчесаны, я выхожу из ванны. Меня ждут спортивные штаны и футболка Сайласа, а также новая зубная щетка, все еще в упаковке, и мои любимые зубная паста и зубная нить рядом с ними на столике. С мятно-свежим дыханием и легкой болью между бедер я вхожу в главную студию и нахожу Сайласа, сидящего за свежим холстом, все еще обнаженного.

Вокруг его талии обернуто полотенце цвета лесной зелени, но края его приспущены, обнажая верхние изгибы его задницы. Твердые мышцы на его спине напрягаются, когда кисть летит по холсту, и я понимаю, что он изображает.

Большой прямоугольник, установленный на мольберте, представляет собой смесь перламутровых белков и яичной скорлупы, переливающихся алыми отблесками. Большинство предположило бы, что это импрессионизм или, возможно, модерн с его смелыми штрихами, но все, что я вижу, — это фон кровати, на который смотрит Сайлас, пока двигает рукой.

— Ты красишь простыни? — Спрашиваю я, приближаясь к нему.

— И да, и нет, — говорит он, наклоняя голову в мою сторону, хотя его взгляд не отрывается от шелковых простыней, навеки запятнанных моим крушением, — пока на холст не наносится последний мазок красного и его кисть не замирает. — Я рисую тебя. Нас. Только в другой форме.

Он притягивает меня к себе, прижимаясь головой к моему животу, и я вдыхаю его мужской аромат. Я запускаю пальцы в его все еще влажные волосы, мое сердце колотится от того, насколько уязвимым он выглядит прямо сейчас. Насколько он открыт со мной — только со мной.

— Мне очень нужно сказать тебе, что я люблю тебя, — шепчет Сайлас, целуя меня в пупок. У меня перехватывает дыхание, когда он держит меня там, пристально глядя на меня. — Но это слово недостаточно сильное. Я люблю тебя, и моя душа принадлежит тебе так же сильно, как и мне самому.

Его пальцы дергают за шнурок, удерживающий мои брюки, и свободный пояс соскальзывает вниз, оставляя меня в одной только его безразмерной рубашке.

— Я люблю тебя и с радостью буду вечно поклоняться у алтаря твоему телу.

Он приподнимает край ткани, посылая электрические искры по моей коже, когда обнажает мою наготу. Пальцы Сайласа дразнят мою сердцевину нежными поглаживаниями, ровно настолько, чтобы я стала скользкой от желания, несмотря на затяжную боль. И, боже всемогущий, я уже хочу его снова.

Он стягивает полотенце со своих колен, притягивая меня вперед, пока самая чувствительная часть меня не оказывается над его напрягшимся членом, бархатистая головка не скользит по моим скользким складочкам.

— Я люблю тебя, и я бы уничтожил любую угрозу. — Схватив меня за бедра, он швыряет меня вниз, насаживая на свой член, прежде чем снова поднять. Эта поза затягивает его так глубоко, что, клянусь, кажется, будто он вдалбливает право собственности в мои кости. — Накажу любого, кто настолько глуп, чтобы причинить тебе боль.

Его слова прерываются еще одним глубоким толчком, и я вскрикиваю от острого удовольствия. Он ловит звук ртом, задавая ритм, двигая мной с легкостью, как будто я ничего не вешу. Наши тела извиваются вместе, желание уже перерастает в бушующий ад нужды, вожделения и любви.

Сайлас сильно посасывает сосок, и я прижимаю его голову к себе, пока его зубы находят другой.

— Я люблю тебя, — выдыхает он, его хватка на моей спине усиливается от его освобождения, как раз в тот момент, когда я врезаюсь в него.

— И я бы уничтожил весь мир, чтобы удержать тебя.