Зависть

В моем детстве алкоголь в моем доме был запрещен. Однажды я застукала свою мать, наливающую щедрый бокал красного вина перед церковным мероприятием. Она утверждала, что это осталось от служения — кровь Христа было приятно употреблять, пока она просила прощения.

— Пива, пожалуйста.

Сайлас фыркает, качая головой, как будто я сказала самую предсказуемую вещь, которую только можно вообразить. Мои щеки пылают, когда Темпест откручивает крышку с коричневой бутылки с яркой фирменной этикеткой и протягивает ее мне.

— Что-то смешное? — спрашиваю я резким тоном.

Сайлас приподнимает темную бровь, глаза его с вызовом блестят, когда он смотрит, как я беру пиво.

— Ты не пьешь.

— Нет, пью. — Мой румянец усиливается, когда я смотрю на него, ненавидя уверенность в его голосе. — Я пила в прошлые выходные.

— У тебя был один шот.

— Два, — огрызаюсь я в ответ.

— Это другое. — Он ухмыляется. — Ты даже пиво не любишь.

— Зачем бы мне просить об этом, если бы я этого не делала? — Я прищуриваюсь, его дерзость разжигает во мне что-то острое. — На самом деле, это мой любимый сорт пива. Спасибо тебе, Темпест.

— Ничего особенного, — говорит она, улыбаясь, но между ее бровями пролегает складка, когда она переводит взгляд с нас двоих на меня. Она знает, что на прошлых выходных я впервые в жизни выпила, но я не могу признаться в этом Сайласу, не сейчас, когда он смотрит на меня с самодовольной ухмылкой на своем глупо идеальном лице.

Сайлас скользит по кухне, сокращая расстояние между нами за несколько длинных шагов. Я выпрямляю спину и пристально смотрю на него.

— Ты законопослушная, носящая юбку, домашняя маленькая лисичкк, которая понятия не имеет, на что похожа жизнь без мамы и папы, которые тебя защищают, — говорит он. — Ты никогда в жизни не пила, не говоря уже о «портере», сваренном в бочке из-под виски.

Прикусив внутреннюю сторону щеки, я сдерживаю слезы. Я ненавижу, что плачу, когда злюсь. Ненавижу, что Сайлас видит в точности то же, что и все остальные: избалованную, защищенную девочку из идеальной семьи с идеальным воспитанием. Я не настоящий человек ни для Сайласа, ни для Семерых, ни даже для своей собственной семьи. Просто марионетка, одетая и превращенная в послушную девочку.

Мать подтвердила все, что сказал Джонатан.

У меня есть время до конца этого семестра, чтобы наслаждаться жизнью. Один семестр, чтобы испытать все, что я хочу, прежде чем меня снова посадят. Нельзя терять времени, верно?

Удерживая взгляд Сайласа, я подношу бутылку к губам и делаю большой глоток. Нотки горьковато-сладкого шоколада и солодовой ванили перекатываются по моему языку, смешиваясь с привкусом алкоголя, который задерживается в горле. Это согревает меня, тепло мягкое и сладкое, когда я глотаю. Я облизываю губы, смакуя нотки ириски. И Сайлас опускает глаза, отслеживая мой язык с эмоцией, которую я не могу точно определить. Гнев... или что-то более темное. Чего-то

жаждущего

.

— Восхитительно, — выдыхаю я, наблюдая за искоркой желания в его глазах. Он вспоминает наш поцелуй? Он представляет меня прижатой к стене переулка, его пальцы запутались в моих волосах, колено просунуто между моих бедер, когда он трахает мой рот своим языком?

Должно быть, так и есть, потому что он смотрит на меня с желанием и потребностью, и... Открытость в его взгляде застывает холодной отстраненностью. Только тогда я понимаю, что наклоняюсь к нему. Пульс учащается, я отшатываюсь, натыкаясь на стойку.

— Ладно, Ева, — говорит Эрик, кивая мне и прижимая Темпест к себе. — Я тебе верю.

Темпест тихо смеется, ее внимание переключается на игривые прикосновения Эрика, когда он ведет ее к дивану вместе с остальными. Но взгляд Сайласа по-прежнему прикован ко мне.

— Каково это было? — спрашивает он, изучая меня, как в игре, предугадывая мой следующий ход.

— Прекрасно, — отвечаю я, крепче сжимая бутылку. — Как я уже сказала, это мое любимое.

Ложь.

И, судя по самодовольной ухмылке, тронувшей его губы, он это знает. Но что меня действительно бесит, так это выражение триумфа в его глупых, блестящих глазах.

— Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о моей

идеальной

жизни, — огрызаюсь я. — Выпивка и езда на мотоциклах не делают тебя крутым.

Что-то меняется между нами — что-то медленное и извивающееся, как питон, обвивающийся вокруг спящей мыши. К тому времени, когда мышь понимает, что давление — это не утешение, а смерть, уже слишком поздно. Я чувствую себя той мышью, пока Сайлас наблюдает за каждым следом эмоций, мелькающих на моем лице.

— Осторожнее, Лисичка, — бормочет он, подергивая губами. — Звучит почти так, будто ты просишь прокатить тебя.

Мой пульс учащается, жар обжигает меня от взгляда его глаз. Я точно знаю, что он имеет в виду — и да поможет мне бог, я

хочу

знать, на что был бы похож секс с кем-то вроде него. Не было бы белого платья или кольца с бриллиантом. Никаких сладких поцелуев или обещаний вечности. Меня учили ожидать тихой мягкости ... Но каково это — погрузиться в хаос?

Было бы так неправильно уступить этой извращенной части себя? Той, что жаждет отведать запретных наслаждений? Та самая проклятая частичка моей души, которая находит освобождение в остром прикосновении лезвия к моей коже. Сайлас порезал бы меня? Если бы я вежливо попросила его и была хорошей девочкой, стал бы он слизывать кровь, которая хлынула из-под его ножа?

Мои бедра сжимаются, когда желание скручивается внизу живота, гложущая боль, которую я никогда не могла утолить. Держу пари, Сайлас знает, как насытить меня. Я бы поспорила на свою душу, что он мог бы разорвать меня на части, доставить к вратам ада на блюде и оставить умолять о большем.

Плечи Сайласа напрягаются, и на долю секунды я начинаю беспокоиться, что высказала вслух свои запретные фантазии. Его зрачки расширяются, почти затмевая зеленые круги, пока он держит меня там, прикованный к месту. Но прежде чем я успеваю сделать что-то невероятно глупое, появляется Темпест.

— Если подумать, — говорит она, переводя взгляд с меня на него, — давай сходим куда-нибудь.