Зависть

— Мама может думать, что семестр занятий — это приемлемо, но у женщины нет цели в школе. — Джонатан хватает меня за косу и дергает так сильно, что боль пронзает шею. Слюна вылетает у него изо рта, стекая по моей щеке. — Ты была создана для размножения. Готовить и убирать. Раздвинуть ноги, закрыть рот и делать все, что требует твой муж. Ты скоро все поймешь.

— Тыковка, это ты? — Мама зовет за мгновение до того, как выглянуть из-за угла. Ее светлые локоны увенчаны широкополой шляпой, платье в бело-голубую полоску достаточно скромно по отцовским меркам. Дымчатые тени для век оттеняют уголки ее век, а ярко-розовая помада покрывает чрезмерно накрашенные губы. Они подергиваются, образуя то, что когда-то могло быть хмурым выражением. — О, милая. Что случилось?

— Она споткнулась о ковер, но я поймал ее, — говорит Джонатан, рывком поднимая меня на ноги. Отвращение сворачивается у меня в животе, как прокисшее молоко, но я заставляю себя слабо улыбнуться.

— Это наша Ева — неуклюжая, как всегда, — цокает языком мама, разглаживая мое платье, прежде чем сияюще взглянуть на Джонатана. — Клянусь, иногда я думаю, что Господь послал мне твоего отца только для того, чтобы у Евы был старший брат, который уберег бы ее от неприятностей.

Его белозубая улыбка вспыхивает, когда его пальцы сжимаются на моей заднице. Я вздрагиваю, желчь подступает к горлу, когда его мертвые глаза вспыхивают холодной жестокостью. Сделав глубокий вдох, я замыкаюсь в себе, отгородившись от всего уязвимого. Вместо этого я фиксирую взгляд на паре мужских туфель возле двери.

— Ничего страшного, мама, — отвечает Джонатан, его светлые волосы и дизайнерское поло создают образ религиозного богатства. — Я просто рассказывал Еве, как ей повезло, что она семестр учится в колледже, прежде чем остепениться. Действительно, современная женщина.

Вот оно снова — эта идея о том, что я получу только

один

семестр, прежде чем меня вернут обратно. Я рискую поднять взгляд, ожидая, что мама мягко поправит его, но она просто кивает, и уголки ее пластиковой улыбки напрягаются.

— Да, Ева всегда была самой необузданной в нашей семье, — начинает она, но я не слышу продолжения. Громкое жужжание наполняет мои уши, когда хрупкий цветок надежды в моей груди увядает, заглушаемый их вежливой болтовней о моей жизни.

Мое

будущее.

Зная, что сломаюсь, если не отведу взгляд, я глубже погружаюсь в себя и сосредотачиваюсь на туфлях. Туфли. Только туфли. Отец обычно носит черное, но эти коричневые, кожа более потертая, чем обычно. Он предпочитает туфли-оксфорды, но они выглядят как мокасины с маленькими кисточками сверху. Одна кисточка короче, как будто ее обрезали.

— Я уже отклонил два предложения руки и сердца Ева, — сообщает нам Джонатан, обнимая меня за плечи. — Только лучшее для нашей Евы.

Мама смеется, и от этого пронзительного звука что-то обрывается внутри меня.

— Я не выйду замуж, — говорю я, гордясь тем, какой ровный у меня голос, пока страх не скручивает мне горло. Улыбка матери исчезает, когда Джонатан крепче сжимает мое плечо.

— Не будь такой сложной, Ева, — упрекает Джонатан, и в его голосе появляется тот холодный, глухой тон, который годами преследовал меня в снах. — Мама ведет себя более чем справедливо.

— Я не могу получить степень за один семестр, — выдыхаю я, вглядываясь в лицо матери. Я ее дочь, ее плоть и кровь. Конечно, она не была бы настолько жестока, чтобы подразнить меня проблеском свободы, прежде чем захлопнуть клетку.

— Не суетись, тыковка, — упрекает мама. — У тебя появятся морщины.

— Мама, пожалуйста. — На этот раз слова выходят тонкими и дрожащими, пропитанными предательством и потерей. Я действительно думала, что она говорила серьезно. Что, возможно, какая-то маленькая часть ее помнила, каково это, когда тебя принуждают к чему-то, чего ты не хочешь. Я должна была знать лучше. Мое счастье никогда не имело значения.

— О, Ева, — мама сочувственно улыбается и приподнимает мой подбородок, изучая мое лицо. — Тебе действительно нужно следить за своими морщинками, тыковка. Никому не нужна старая дева.

— Ты действительно выглядишь намного красивее, когда улыбаешься, — добавляет Джонатан.

Мама тихо хихикает, ее взгляд метается к Джонатану, когда они вместе смеются надо мной.

— Почему бы вам двоим не пойти пообедать на задний двор, — говорит она. — Мне нужно подправить макияж, но Мария приготовила закуски, а креветки скоро будут готовы.

Закрывая глаза, чтобы сдержать нарастающий в груди крик, я делаю вдох через нос и представляю, что нахожусь где-то далеко отсюда. Просто призрак, парящий над телом. Наблюдая, как молодую женщину ведут все глубже в ад.