Зависть

Темпест: Сегодня вечером мы снова отправляемся в «Син». Хочешь, я подожду тебя?

11

Ева

Сайлас — гребаный псих. Они все такие. И я тоже. О чем, черт возьми, я думала, когда так дразнила его — особенно после того, как увидела, как он нокаутировал Марка? Иногда то, что проносится у меня в голове, пугает даже меня.

Чуть не поцеловать Марка было ошибкой, но я так устала быть застенчивой девушкой. Я не ожидала многого, может быть, чего-то вроде двух мальчиков, которых я поцеловала в задней части церкви, когда мы должны были искать дополнительные Библии во время воскресной школы. Предсказуемо. Невпечатляюще. Марк был вполне симпатичным, но та высокомерная манера поведения, которая исходила от него в том переулке, стала для меня тревожным сигналом. Слава богу, Сайлас был там, чтобы остановить меня.

Сайлас… Я все еще чувствую жжение его губ, клеймо на моей душе, когда его язык проник внутрь, заявляя права на меня в жесточайшем доминировании. Он воплощение греха — все, от чего меня предостерегали. Я должна была быть в ужасе. Я должна была оттолкнуть его и сбежать при первом удобном случае. Но эта темная, извращенная часть меня хочет знать, каково это — флиртовать с дьяволом.

Один поцелуй, и я уже подчеркиваю свое имя кровью.

Именно поэтому сегодня утром я еду в дом своей семьи. Всю прошлую неделю мне удавалось избегать Сайласа и остальных членов байкерского клуба "ненормальных". Темпест пыталась заставить меня потусоваться, особенно когда там Семеро, но я настаивала, что была занята адаптацией к занятиям. Она знает, что я лгу, но, по крайней мере, не уличила меня в этом.

Мой телефон звонит, когда я выключаю зажигание. Имя Темпест и селфи, которое она заставила меня сделать перед выходом, мелькают на экране, вызывая острую боль в моей груди.

Глядя через лобовое стекло, я смотрю на холодный фасад моего семейного дома. Пальмы обрамляют гараж на три машины и нетронутые стены на вершине холма. Ухоженный газон и свежесрезанные тропические цветы — воплощение совершенства.

Отсюда его не видно, но массивные окна в задней части выходят на океан, а застекленный балкон — воплощение изысканной роскоши.

Любой другой убил бы за то, чтобы жить в таком доме, как этот, расти с таким богатством и привилегиями, какие были у меня. Я всегда знала, что это было эгоистично и совершенно испорчено, даже в детстве. У моей семьи было так много, в то время как другие боролись за еду.

Однажды у меня хватило смелости спросить отца, почему он берет так много, когда нам это не нужно. Он сказал мне, что Бог благословляет достойных, как будто он каким-то образом

заработал

это непристойное богатство. Он этого не сделал.

Никто из тех, кто мог позволить себе три дома стоимостью в несколько миллионов долларов, никогда этого не делал. Банковские счета такого размера появились только из-за глубоко укоренившегося эгоизма, основанного на правах, которые позволяют вымогать деньги у менее удачливых — без чувства вины.

Звон.

Темпест: Я обещаю, что не буду заставлять тебя пить.

Застонав при мысли о том, что снова могу ей отказать, я выхожу из машины и начинаю долгий путь по подъездной дорожке.

Я: Не могу сегодня. Мои родители настояли на семейном ужине. Может быть, в другой раз.

Даже сейчас я все еще чувствую жар губ Сайласа на своих. Его рука сжимает мое горло. Его колено прижималось между моих бедер, как будто он хотел забраться в мое тело. И я

позволила

ему. Я практически бросилась ему на шею.

Боже всемогущий, может быть, мне действительно нужна помощь. Возможно, я подвергаю сомнению церковь и религию в целом, но я не имею права играть со змеем. И это именно то, что чувствует Сайлас. Как будто я мышь, болтающаяся над логовом ядовитых змей, одно неверное движение и я упаду.

— Вот ты где, — говорит Джонатан, открывая дверь как раз перед тем, как я стучу. Все мое тело напрягается, когда его холодные голубые глаза скользят по моему телу, а губы кривятся в гримасе. — Всего неделя в университете, а ты уже одеваешься как шлюха.

Я опускаю голову, дважды проверяя, прикрывает ли светло-голубой сарафан мои колени. Он застегнут до горла, с аккуратно сложенным воротничком и сочетается со скромными белыми туфлями на плоской подошве. Мои волосы заплетены сзади в одну косу, и я не прикасалась к кисточке для макияжа с тех пор, как побывала в ночном клубе.

Единственное отличие — тонкий коричневый пояс на моей талии, смутно намекающий на изгибы моего тела.

С маской тихой покорности на лице, я переступаю порог дома моего детства. Дверь закрывается со зловещим

щелчком

позади меня, и холодная волна страха пробегает по моей спине.

— Тебя не было всю неделю, — усмехается Джонатан, и в его голосе слышится отвращение. — Уже раздвигаешь бедра и клеймишь свою душу?

— Нет, — огрызаюсь я в ответ, секунду спустя прихожу в себя, расправляю плечи и остаюсь как вкопанная. Я ожидала словесной взбучки от моего идеального брата — он никогда не упускает шанса.

Одна неделя. Вот и все, что было, но я уже чувствую, что меня запихивают обратно в коробку, из которой я только что выбралась.

Я до сих пор не знаю, почему моя мать встала на мою сторону на этот раз — почему она позволила мне поступить в университет, — но я не зацикливаюсь на этом. Камеры наблюдения, без сомнения, предупредили моих родителей о моем приезде. Мне нужно только еще немного потерпеть присутствие Джонатана, пока он не покажет себя идеальным сыном, как они от него ожидают.

Я могу это сделать.

Его липкие руки сжимают мой подбородок, с жестокой силой вздергивая мое лицо вверх. В мои мысли вторгается грешное лицо Сайласа, так непохожее на отталкивающего мальчика со слабой челюстью, стоящего сейчас передо мной.

— Как ты смеешь мне перечить, сука, — выплевывает Джонатан, больно впиваясь пальцами. — Я твой брат. Мой долг — убедиться, что ты не поставишь семью в неловкое положение.

— Сводный брат, — бормочу я, хотя на глаза наворачиваются слезы.

Джонатан задерживает меня еще на мгновение, затем отбрасывает в сторону. Я натыкаюсь на столик у входа, и острый край впивается мне в живот. Я сгибаюсь пополам, прикусывая язык, чтобы не закричать. Это не поможет. Мои родители давно дали понять, какому ребенку они верят.