Зависть

Глава 7

4

Ева

Мои пальцы дрожат, когда я поднимаю последнюю коробку и начинаю подниматься в горку, кажется, в сотый раз. Позднее лето в жарком Сан-Диего — это не шутка, но я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на капли пота, стекающие по моей шее.

Я нахожу единственную ступеньку, ведущую на крыльцо, не видя земли, когда перекладываю коробку, мои руки трясутся от усилий удержать ее. Как раз в тот момент, когда я думаю, что у меня все получилось, ноги запутываются в моей собственной юбке, из-за чего я падаю. Картонная коробка летит на землю, книги рассыпаются во все стороны.

Я разразилась чередой проклятий, за которые мой отец провел бы для меня обряд изгнания нечистой силы, и подавила желание закричать. Острая боль пронзает мое колено, маленькие капли крови выступают на поцарапанной коже. Великолепно.

Передвигаться было бы намного проще, если бы мне не приходилось надевать кардиган и эту дурацкую юбку. Если бы каждый дюйм моего тела не нужно было прикрывать ради скромности. Весь мой гардероб похож на этот. Юбки и брюки должны доходить мне до лодыжек. Топы должны иметь рукава до середины плеча и быть свободными. Некоторым женщинам в церкви нравятся ограничения, они предпочитают отказываться от всего, кроме разрешенных платьев. Но я? Я бы сейчас убила за комплект шорт.

Нежное карканье чаек смешивается с неистовым шумом людей на тротуарах. Некоторые направляются в сторону университета, но большинство одеты в сарафаны с купальниками под ними, наслаждаясь днем, не заботясь ни о чем на свете.

Как они это делают? Я в совершенстве владею искусством улыбаться — осторожный изгиб губ, прерывистый вдох в нужный момент, — но эти женщины не притворяются. Большую часть времени я могу притворяться нормальной, но бывают моменты, подобные этому, когда я понимаю, что другие люди существуют в реальном времени. Ходят, разговаривают и дышат так, как будто они искренне хотят

жить

.

Этому можно научиться? Ситуация типа "притворяйся, пока не добьешься успеха", или некоторые из нас просто обречены? Может быть, я одна из отверженных. Что-то было утеряно при переводе, когда Всемогущий Бог создавал меня. Или Он посмотрел на состав моей души и решил, что это не стоит внимания. Еще до того, как у меня появился шанс жить, меня прокляли. Для меня не было ни лучика покоя и счастья.

Это прекрасно. В любом случае, мне больше подходит темнота.

Я поддерживаю видимость, насколько могу, обманывая свою семью и церковь, но правда в том, что я больше всего похожа на свою тезку. Они говорят мне, что Ева — величайшая грешница — первая женщина, которая должна была быть чистой и доброй, от которой ожидали, что она будет слушать и повиноваться, прислушиваться к предупреждениям и покоряться, — но она пала.

Они хотят, чтобы я возненавидела ее. Это запихивалось мне в глотку так много раз. Ева — зло.

Женщины

плохи, особенно без мужчины, который мог бы руководить ими. Ужасные вещи, которые они говорят о ней, переплетаются с моим отвращением к себе и преследующим прошлым. Но я больше не хочу им верить.

Я повторяла Священное Писание каждое утро, страницы моей личной Библии были изношены и покрыты пятнами от того, как часто меня заставляли читать. Я носила свободную одежду — я до сих пор ее ношу, — прикрывающую мое тело, мои темно-рыжие волосы были заплетены сзади в одну простую косу или заколоты. И я стараюсь вести себя как можно тише. Но я никогда не могла остановить свой разум от размышлений. От желания найти выход.

Тонкие, покрытые корочками порезы на внутренней стороне моих предплечий свидетельствуют о тенях, которые я не могла обуздать. Просто царапина. Ровно столько, чтобы снять напряжение. То, как острое лезвие рассекает мою бледную кожу, ярко-алые полосы — боль и неправильность всего этого — это успокаивает хаос в моем разуме. И да, я знаю, насколько это неадекватно, но такие моменты — единственные цветные пятна в моем сером мире.

Отряхиваясь, я хватаюсь за край коробки и начинаю кидать туда книги, которые рассыпались по земле.

Слава богу, что это последние мои вещи

, думаю я, открывая дверь.

Порезы спрятаны под моим огромным кардиганом, и даже если бы кто-то случайно их увидел, сомневаюсь, что они догадались бы, что это такое. Потому что никто не знает меня настоящую. Я всего лишь фрик в длинной юбке и мешковатой футболке. Законопослушная, кроткая маленькая девочка, поглощенная большим плохим миром, полным вещей, недоступных пониманию моего слабого ума.

Именно такая, какой меня воспитали.

Но сейчас мне почти двадцать, и по иронии судьбы я получила отсрочку к отбытию срока в аду.

Мои кроссовки скрипят по терракотовому полу, когда я шаркаю мимо ярко раскрашенной гостиной к лестнице. Я мельком замечаю начало кухни в конце коридора, а также ванную комнату и то, что выглядит как спальня.

Ставлю коробку вместе с остальными у подножия лестницы и на цыпочках подкрадываюсь к двери. На ней изображен символ змеи, обвивающейся вокруг цифры семь. Мои брови хмурятся, когда я наклоняю голову, мельком замечая темно-зеленое стеганое одеяло внутри и что-то похожее на мольберт. Я прикусываю губу, зная, что с моей стороны дерьмово рыться в вещах Темпест, но если я не войду в комнату, все должно быть в порядке, верно? Я не буду входить — просто взгляну на человека, с которым буду жить следующий год.

Я приоткрываю дверь чуть шире. Под чистым холстом лежит зеленый коврик, испещренный разноцветными пятнами. Наполовину опустошенные тюбики с краской загромождают стол рядом с картинами, изображающими темные пещеры и змеиные глаза.

Странный выбор декора, Темпест.

Сама по себе она не показалась мне странной девушкой, да и наши разговоры намекали на оптимистичную, яркую атмосферу. Думаю, каждому свое.

Со вздохом я возвращаюсь к куче коробок, сложенных вместе, бросаю взгляд на деревянную лестницу, прежде чем присесть, чтобы осмотреть помятую, в которой лежат мои книги. Остальные мои вещи были одобрены моей семьей, но книги — единственные вещи, которые мне разрешили выбрать самостоятельно.

Неприкосновенность частной жизни в моем доме недопустима — урок, который часто преподает мой отец. Буквально на прошлой неделе он вошел в мою комнату, когда я переодевалась, и потребовал разобрать мои вещи. Джонатан застыл в дверном проеме, в его штанах образовалась небольшая выпуклость, когда отец вывалил ящик с моим нижним бельем на одеяло, приподнимая каждую деталь, как будто я была настолько глупа, чтобы что-то прятать.