Страница 30 из 47
Ему кажется, что Минск ускользает у него между пальцев, рассыпается, как могилы, отстоявшие тысячелетия, он глохнет от музыки, диссонирующей среди таяющей нити произошедшего, снизошедшего.
Всё смешивается, бьёт наотмашь, ласкает, обнимает, приподнимает над землёй и уносит снова по волнам болезненно обнажённой памяти.
Часть тридцать вторая
Похоронили Веронику на Северном кладбище, на старом участке напротив крематория. Лёва в организации похорон не участвовал, из дома не выходил, пил и никого к себе не подпускал. Не плакал, но внутри был разорван в клочья. Родители Вероники из Гомеля на похороны, конечно же, не приехали, сослались на здоровье. В последний раз они видели дочь, когда она поступила в университет, 8 лет назад.
Ехать на кладбище Лёва поначалу отказывался. Только приехавший из Осиповичей отец, буквально встав перед ним на колени, смог вытащить его со дна рюмки чая, в которую его сын погрузился.
Могилу вырыли прямо возле дорожки, разделяющей участки. Соседним захоронениям уже исполнилось лет по 30-35, некоторые были заброшены. На невысоком чёрном памятнике, прямо возле ямы, приготовленной для Вероники, ещё можно было прочитать имя её соседа по кладбищу - Евгений Гришман.
Фамилия этого, когда-то знаменитого автора многочисленных песен и звуковых дорожек к десяткам советских фильмов, была знакома Лёве. Не совсем трезвый, он присел на корточки возле могилы Гришмана, и в его голове, с характерно открыто, как в оркестре Дома пионеров, звучащими трубами, эпохально заиграл «Солнечный вальс». Этой пьесой Гришмана оркестр Финберга открывал второе отделение концерта, на котором они познакомились с Вероникой. И именно под неё, под эту полуфранцузскую штучку безвременно умершего в 1970-м году минского композитора, Лёва впервые поцеловал Веронику в губы, длинно и не стесняясь.
Вдребезги пьяный, раздавленный горем Лёва Главацкий, наблюдая, как засыпают песком его жизнь, уже ничего не видящий, всё же пришёл в себя, когда могильщики закончили свою работу. Он отделился от остальных и присел на небольшую скамейку, смотрящую прямо на цветочную гору, только что образовавшуюся над могилой Вероники. Протрезвевший Лёва в конце концов осознал, какой виртуозный финт только что разыграла судьба, похоронив его возлюбленную по соседству с таинственным автором «Солнечного вальса».
После похорон все отправились на поминки. Лёва ехать не согласился. Не помогло ничего, никакие уговоры. Он сухо простился с родителями и первым укатил в Минск, к себе домой, не исполнив всех формальностей семейной вежливости.
Всю дорогу он сосредоточенно обдумывал детали произошедшего с ним. Его не покидало ощущение какой-то особой, скрытой значимости всего этого. Он перебирал в голове свои мысли и ощущения. Он никогда не был суеверным, с выраженным скептицизмом относился к религии. Но сейчас, возможно под влиянием выпитого, не мог избавиться от ощущения, что всё происходящее нереально, придумано, происходит не с ним…
На подъезде к дому к нему пришло озарение. Он вспомнил, как некоторое время назад смотрел по телевизору документальный фильм о Гришмане. И вспомнил, как ведущий рассказывает про памятник на могиле композитора, установленный на… Восточном кладбище.
Дорога назад на кладбище, после того как он шумно развернулся через сплошную полосу на Проспекте, напротив магазина «Столичный», хоть он и выжимал педаль газа до пола, показалась ему целой вечностью. Бросив машину на стоянке, он почти побежал в сторону засыпанной ямы, где теперь лежала Вероника.
Никакого Евгения Гришмана он, естественно, рядом с Вероникой не нашёл, не было и чёрного низкого памятника с похожей фамилией. Лёва даже не удивился. Он просто прилёг на скамейку возле могилы Вероники и, растеряв последние остатки сил, забылся в беспокойном сне.
Часть тридцать третья
Около четырёх утра пьяный кладбищенский сторож заметил спящего Лёву и, предусмотрительно решив не связываться, вызвал милицию. Сонный, но многочисленный наряд прибыл к воротам Северного около пяти. И уже в четверть шестого под ударом Лёвиного кулака расплющился и вдребезги, с кровью, сломался носовой хрящ пытавшегося Лёву разбудить командира наряда, лейтенанта Войтовича.
Главацкий дрался отчаянно, но силы были неравные. Ему удалось уложить троих, но не на шутку испугавшиеся стражи порядка пустили в ход дубинки и подошвы милицейских кирзовых сапог. Под синхронно обрушивавшимися на него со всех сторон ударами в живот, пах и в голову Лёва скоро потерял сознание. Окровавленного, в разорванной грязной одежде, его, как мешок картошки, погрузили в милицейский УАЗик и увезли на Окрестина.
Лёва, почти неузнаваемый и избитый, едва придя в себя, начал вести себя, тем не менее, нагло и цинично, чем вывел из себя практически всех причастных к его оформлению милиционеров. Его жестоко избивали в течение всей последующей недели. А он, как будто специально, продолжал нарываться, выковыривая своим языком самый чувствительный нерв белорусского милиционера, его деревенское, закомплексованное самолюбие.
Возможно, Лёва хотел умереть. И ему это почти удалось. Но вмешались знакомые родителей из МВД. Кто-то кому-то позвонил, и от Лёвы отстали. С Окрестина перевели в Жодинскую тюрьму, где он провёл ещё три месяца в ожидании суда.
Освободить Лёву из-под стражи не получилось. Даже влиятельные друзья родителей разводили руками, ознакомившись с протоколом Лёвиного задержания. Но на скромную взятку судье деньги родители всё же нашли. Собирали со всего мира, буквально. Деньги прислали родственники из России, Израиля, Северной Америки и даже из Австралии. Скинулись осиповичские соседи, и коллеги по работе. Взятки хватило, чтобы смягчить приговор.
Лёва получил три месяца тюрьмы за хулиганство, и, учитывая уже отсиженный срок, его освободили прямо в зале суда.
В Жодино, как бывший сотрудник правоохранительных органов, Лёва сидел в одиночной камере с железной кроватью, телевизором, показывающим только канал «Беларусь 3», умывальником и унитазом. Чтобы не сойти с ума, Лёва читал книги и, лёжа в кровати, писал письма… Веронике.
Часть тридцать четвёртая
Первое письмо Веронике
Здравствуй, моя дорогая.