Страница 29 из 47
История любви Лёвы и Вероники была великолепна и стремительна. Они любили друг друга и, не стесняясь, обнажили друг перед другом не только свои тела, но и души. Открывшись, они соединились в одно неделимое целое. Они так сильно и без оглядки любили друг друга, что пронзительные краски их привязанности изменили для них всю окружающую действительность, по крайней мере ее восприятие. Совсем непростой Минск начала третьего тысячелетия выглядел для них как уютная сказка, не просто приютившая их чувство, но и подпитывающая его, подчеркивающая грани этого чудесного бриллианта, как будто речь шла о сияющем в свете софитов музейном экспонате.
Он любил ее запах. Не запах духов, а тот уникальный, единственный в своем роде аромат, присущий каждому человеку. Именно на этот слой накладывается запах духов, сигарет и т.д. Он восхищался ее умом, ее глубиной восприятия, образностью ее мышления. Она все время что-то придумывала, записывала в блокнот зацепившие ее наблюдения. Рассказывала, сияя своей широкой улыбкой.
Лёва дышал ей, порой задыхаясь от чувства, его охватившего, и плакал от счастья, когда Вероника засыпала возле него. Были ночи, когда он смотрел на нее, не смыкая глаз, до самого утра. Их любовь была безгранично огромной, как планета, летящая к солнцу.
Как и Лёва, Вероника не выросла в Минске. Она приехала из Гомеля, где оставались ее родители и брат. Открытая, не жадная, окрыленная девочка. Своим присутствием освещавшая любую компанию. Успешная у мужчин, она тем не менее выбрала скромного, одного с ней невысокого роста, Лёву. Вероника зачитывалась русской и зарубежной классикой, постоянно делилась впечатлениями о только что прочитанном, ее впечатлившем. Ее интерпретации, ее понимание текстов и стихов, их явного и скрытого смысла служили отдельным источником Левиного любовного вдохновения.
Ее проницательность не знала предела. Не будучи писаной красавицей, она была великолепно красива. Светилась и освещала все и всех вокруг.
Большую свадьбу не играли.
Расписались в ЗАГСе на Коммунистической, сделали несколько душещипательных снимков с Ротондой, вечным огнем и на мосту с видом на Свислочь и Генштаб, после чего улетели на месяц в Европу. Две с половиной недели они переезжали из страны в страну, пытаясь собрать как можно больше впечатлений, но потом сдались и закрылись в номере гостиницы в австрийском Инсбруке, из которого не выходили в течение 11 дней.
Когда вернулись домой, внутри Вероники уже зарождалась новая жизнь. Сама она еще ничего не знала, но Лёва, глядя на нее, каким-то неизвестным шестым чувством догадался. На этот раз его проницательность и внимание к деталям позволили ему увидеть, как незаметно, но существенно изменилось лицо Вероники. Что-то стало по-другому в ее зеленых глазах, в мимике.
Едва взглянув на нее, он все понял. Его даже шатнуло немного, и ему пришлось взяться рукой за стенку.
Ровно через три недели после завершения их медового месяца Веронику сбила машина на пешеходном переходе возле посольства ФРГ на улице Захарова. Водитель скрылся с места происшествия и никогда не был найден. От полученных ран Вероника скончалась, не приходя в сознание, на операционном столе приемного покоя Первой минской больницы.
Часть тридцать первая
Иногда Сибелиусу Райскому снились сны. Это были полные красок и переживаний полотна, на которых во всей своей красе перед ним и вокруг него представал город его страданий, город его любви.
Его Минск.
Где каждый камешек говорил с ним, каждый прохожий выглядел знакомым, каждый запах напоминал о чем-то или о ком-то. Он болезненно переживал своё расставание с главным и неисчерпаемым источником своего вдохновения. И всё равно, вопреки, а возможно, благодаря этому, именно оттуда в его сны приходили в той или иной степени реальные люди, те, с кем он встречался, и те, о которых только слышал. Прогуливаясь в своих снах по минским улицам, он иногда задерживал внимание и на совершенно незнакомых ему персонажах.
Например, эта девушка на высоких каблуках, стоящая на ступеньках консерватории, ну не совсем на ступеньках, скорее рядом с колонной фасада. Высокая, худая, одетая в аккуратное синее, на вид слишком лёгкое для этого времени года пальто и длинный светлый шарф, покрывающий плечи. Она мёрзнет, но не уходит, видимо, кого-то ждёт. В левой руке, в кожаной чёрной перчатке, она держит элегантный скрипичный футляр. В правой, между указательным и безымянным пальцем, тонкую сигарету. Её кожа аристократично бледна, ногти ухожены и аккуратно пострижены. Она эмоционально курит, артистично затягивается и выдыхает так, что кажется, дым поднимается почти до самой крыши. Это происходит, потому что воздух холодный и влажный, и её выдох, как и дыхание других прохожих, графически оформлен для смотрящего со стороны.
На лице этой голубоглазой скрипачки аккуратный грим, румяна, щёки припудрены, губы горят алым огнём, оставляющим след на белом сигаретном фильтре, особенно эффектно смотрящемся на окурке, совершающем свой путь в сторону урны после того, как она отправляет его туда умелым скрипичным щелчком. Сибелиус, как тень, незамеченный проходит возле неё, почти дотрагивается до её длинных светлых волос, непокрытых, несмотря на почти нулевую температуру. Он хочет обнять её, но не решается. Просто вдыхает излучающийся от неё запах хороших духов. Этот аромат пьянит его, он погружается в него, погружается в воспоминания.
Ещё одна ночь, ещё один год, ещё один Минск. Молодые и постарше минчанки носят другие платья, ездят в других автобусах. Другие минские троллейбусы больше не ходят по проспекту, вместо них пустили длинный, грязноватого оттенка зелёный автобус со злой кондукторшей на задней площадке. Стометровка очищена от деревьев и проституток, проспект выглядит вылизанным, но холодным. Все фасады домов на нём вечерами освещены зловеще шикарным, ослепляющим светом. Город напряжённо безмолвен. Очень холодно. Ему неожиданно неуютно в этой минской сияющей мгле.
Смена декораций. Другая зима, в других дворах за той же филармонией, вечер летит через небо. Лица идут в ниоткуда. Сибелиус на улице один. Минск неузнаваем. Дворы сильно изменились, вместо знакомых пятиэтажных хрущёвок 10-15-этажные дома. В окнах видны люди, которым тепло, некоторые улыбаются. Какая-то незнакомая выпившая женщина громко разговаривает по телефону и курит, перегнувшись наружу через подоконник. Сибелиус уходит из двора через овальную арку и снова попадает на вечерний проспект, который и в этом времени бурлит машинами. Город знакомый, родной и одновременно чужой.