Страница 31 из 47
Странное чувство посещает меня, когда я смотрю на этот лист бумаги, постепенно покрывающийся словами, из которых рождается письмо, которое я пишу тебе, не имея никакой уверенности, что ты его прочитаешь. Всё случившееся с нами - это безумная несправедливость. Чудовищное недоразумение. Не усмешка даже, а болезненная гримаса нашей судьбы, счастливо сведшей нас и так быстро и жестоко разлучившей.
Любовь наполняла всё наше с тобой существование, ежедневно поила нас росой наших поздних пробуждений, звучала музыкой твоего и моего дыхания. Наша любовь пахла свежайшим рождественским пряником, полыхала желанием в наших восхищённых глазах, которыми мы смотрели друг на друга с самого первого мгновения. Слова не понадобились, всё было ясно и без них. Воздух наполнялся любовью, когда им дышали мы вместе. И вот неожиданно пусто, темно.
Люди говорят, что там, где ты сейчас, нет места для радости, всё подчиняется условностям и нелепым правилам. Мне сказали, что, наблюдая за мной оттуда, ты жалеешь меня. Не забываешь и по-прежнему любишь. Я не знаю, как относиться к этому. Смеяться мне или плакать?
И тем не менее я не собираюсь смириться с твоим отсутствием. Я всё исправлю, я верну тебя. Ты увидишь.
Твой плачущий, любящий
Лев
P.S. Тебе было больно?
Восьмое письмо Веронике
Здравствуй.
Любовь пронизывает пространство, она не аморфна. Почему-то о любви говорят как о душевной субстанции, о неком облаке, несущем энергию. Но мне она больше напоминает массивный блестящий рояль в центре освещённой сцены. Рояль, рождающий действо. Сам являющийся этим действом. Изнутри него генерируется чудо, транслируется в темноту, среди которой Любовь сияет, как молодая Луна.
Любовь можно потрогать, её можно увидеть. Её можно почувствовать и попытаться пережить. Только любовь имеет смысл, только ради неё стоит жить. Только ради неё стоит умереть. Любовь прекрасна и удивительна в своём великолепии и ничтожестве. Она демократична, готова подчиниться и открыться любому, готова накрыть и приласкать любую потерянную душу. Любовь дарит радость и вдохновение, открывает горизонты. Она убаюкивает. Успокаивает. И никогда не исчезает.
Настоящая любовь она навсегда.
Из клетки, твой
Лев
Семьдесят второе письмо Веронике
Здравствуй, Вероника.
А ведь мы так и не попали на море. Минское море ведь не считается? Оно ведь и не море совсем, а искусственно созданное водохранилище.
Море. Мы обязательно туда поедем.
Я хорошо помню, как ты, мечтая, описывала в мельчайших подробностях, как это произойдёт. Как мы будем одеты, о чём будем разговаривать. Твоя фантазия работала так бурно, что иногда мне казалось, что ты описываешь что-то, что с тобой уже случилось. Но нет, ты никогда не была на море, как и я, впрочем.
Я помню твои слова.
«Будет поздний вечер, над нами сгустится и поглотит нас кромешная мгла. Мы растворимся в ней, но любовь осветит наш путь. На неосвещённом берегу будет полная тишина, в которой будет подчёркнуто нежно звучать музыка накатывающихся волн. Стоя по колено в воде, в полной темноте мы едва ли различим друг друга. Тогда мы возьмёмся за руки. Кончики пальцев, ладони сомкнутся. Мы будем любить друг друга без слов».
Раздавленный
Лев
P.S. Нет утешения в этом страдании…
Вскоре после своего освобождения, оставив оформление своих дел на родителей, с одним-единственным чемоданом, заполненным неотправленными письмами Веронике и её фотографиями, Лев Главацкий улетел в Израиль. Поближе к морю…
Часть тридцать пятая
За завтраком, напротив Лёвы, в своей обычной крупной роговой оправе и в плохом настроении сидел санитар Фима и сосредоточенно, со всех сторон, объедал луковицу. Луковица была огромная, сладковатая и сочная. Её сок сочился по Фоминым усам вокруг рта, распространяя по кухне характерный аромат. Не обращая внимания на слезящиеся глаза, Фима с аппетитом хрустел и закусывал луковицу лепёшкой, которую аккуратно макал в магазинный хумус, стоящий перед ним в круглой коробке с яркой надклейкой. Привычку завтракать луком Фима приобрёл, работая на стройках победившего сионизма. Его коллегами там были в основном арабы из сектора Газы. Эти униженные, нищие, босые, но гордые аскеты, как и их предки на протяжении десятков поколений, на завтрак ели чаще всего просто лук с хлебом и хумусом. На выпускника философского отделения Кременчугского университета, ленинского стипендиата выпуска 1977 года, цитирующего Маркса по памяти, Фиму Вайнштейна эта деталь ближневосточного пролетарского быта произвела такое впечатление, что он, наплевав на протесты жены, немедленно сделал её и своей рутинной обыденностью.
К работе своей санитаром в Шаарей Шамаим Фима относился философски и философией этой охотно делился с окружающими. В частности, с Лёвой. «Лев, послушай меня. Послушай человека, который видел жизнь. Как ты думаешь, кто ты здесь такой, кто здесь все мы? Мы жопочисты, я жопочист, ты жопочист, Григорий жопочист». Прыщавый Григорий хмыкнул с другой стороны стола. «Не самые лучшие, не самые худшие. Вот ты, например, юрист, не дурак, похоже, классическую музыку слушаешь. И все равно неплохой жопочист из тебя получился, такая вот коллизия жизненная. Ну так и чисть же жопы», сказал он изменившимся тоном, приблизившись. «Чисть тщательно, используй технику Вовы Бирмана, знаешь такого? Конечно знаешь, кто ж его не знает здесь». Фима сложил указательный, средний и большой палец в характерной комбинации и поднёс эту фигуру к лицу Главацкого. «Смотри внимательно. Это каркас твоего инструмента, своего рода лопатка. Рука твоя выше кисти - это ручка, как у молотка или отвертки, и одновременно рычаг. Надеваешь две пары перчаток без латекса, берёшь салфетку, мочишь её и… начинай копать, б…ь, и ни о чем не думаешь, мать твою. Что ты там в 15-й комнате с Сибелиусом химичишь? Музыку ему включаешь, беседуешь с ним по ночам. Дай ему спать н…й, он же труп, кусок мёртвой плоти, оставь его в покое».
Лёва жевал свою яичницу и напряжённо молчал. Спорить с Фимой он не хотел, он знал, что тот пережил в Израиле тяжёлую травму и поэтому не хотел его обижать. Он и так в последнее время в больнице разговаривал только с Сибелиусом. От некоторых коллег воняло дном, и ссориться с всё-таки более-менее адекватным Фимой ему не хотелось. Иногда в свободные минуты он заходил пообщаться с Верой, но, когда та была занята, всегда возвращался в 15-ю палату, где уже фактически создал для себя собственную с Сибелиусом территорию, защищённую от чужих глаз и грубых мыслей.