Страница 26 из 47
Ощущение счастья, переживаемое Колей, было абсолютным. Опьянённый удачей, отменно насытившийся, он вывалился из ноздри и полупьяный от обжорства неудачно поскользнулся на потрескавшейся верхней губе и провалился в приоткрытый беззубый рот. Там с ним ничего, однако, не случилось, рот изнутри был полностью пересохший, почти каменный. Коля подремал какое-то время на зелёно-синем, недавно, видимо, травмированном и распухшем языке. Во время сна Коля почесывал свою чёрную голову всеми передними лапами.
Коля превратился в муху не очень давно, что-то около месяца назад. Ему не повезло. Он неосторожно влюбил в себя хорошенькую девушку по имени Клара, уложил её в постель, а потом бросил. Ну откуда ему было знать, что Клара практикующая ведьма… Впрочем, Коля быстро освоился и строил планы прожить оставшиеся ему недели две жизнью полной и счастливой. Благо буквально напичканная больными и продуктами их жизнедеятельности тель-авивская больница Шаарей Шамайм (Врата небесные) с мухами боролась вяло и малоэффективно. Призывы убивать Колиных соплеменников в отделении, где Коля проводил большую часть времени, последовательно саботировались русскими санитарами.
Коля уже было собрался покинуть приютивший его рот, но язык начал двигаться, и, не удержавшись, Коля рухнул в пищевод, откуда выбраться было практически невозможно. Перед тем как задохнуться, Коля ещё немного поборолся, но так, для приличия. После чего собрался сложить крылья. Он было уже начал вспоминать родителей, сестру, свою первую любовь…
Его спас неожиданно охвативший пациента кашель. Он кашлял и отхаркивался так сильно, что буквально подпрыгивал в кровати. Кашель спровоцировал рвотный рефлекс, и Колю подбросило, как в скоростном лифте, в район рта. Там он, измазанный с ног до головы, всё-таки выбрался наружу из тела всё ещё кашляющего пациента, теперь окружённого санитарами и медсёстрами, ведущими обход для пересменки.
Незамеченный никем, Коля вытер крылья и высушил их в ярких лучах солнца. Он взлетел и, пролетая возле изголовья кровати, рассмотрел искажённое не ясно страданием ли или безразличием лицо нового пациента. Коля сделал ещё один неуверенный круг в сторону ножной секции кровати и прочитал на именной карточке, приклеенной к спинке, имя пациента. Сибелиус Райский. «Ну и имечко», успел подумать Коля прежде чем был раздавлен и разорван на части быстрым хлопком немолодого усатого санитара в крупной роговой оправе.
«Нет, вы видели, вы это видели, я его эта, па сусалам хлабысь….»
«Фима, не …те мозги и не теряйте время на лишние разговоры». Медсестра Вера, после почти 45 лет на передних линиях борьбы за здоровье трудящихся сначала в России, а теперь в Израиле, не выглядела как человек, который собирается шутить.
«От вашего больного воняет, его нужно поменять. И ещё, Фима, голубчик милостивый, поверните его потом на правый бок, он у вас на левом с утра лежит. Исполняйте. Да, прямо сейчас…»
Часть двадцать седьмая
Сибелиус так никогда и не узнал, сколько времени он пробыл без сознания. Хотя его и не очень интересовало, как был разыгран его фиктивный инсульт и как убивалась над его, распластанным на полу их тель-авивской квартиры, телом полуодетая Светлана, то, что произошло до этого, после выстрела в его лицо из пистолета его сына, это да, было очень интересно.
Его наверняка держали где-то какое-то время, чтобы привести хоть немного в порядок его лицо; выстрел в которое был явной самодеятельностью Кирилла. Кроме этого, и это выяснилось, как только он очнулся, в своей новой ипостаси он являл собой не более чем полуживой труп, всё же отдалённо напоминающий человека, но никоим образом не похожий на волшебника. Что именно с ним сделали, он понимал не до конца, но то, что способность творить чудеса покинула его, было более чем очевидно. Колдовать, не имея возможности произнести вслух или хотя бы прошептать заклинание, было невозможно. Ахиллесова пята любого волшебника выстрелила в Сибелиуса очередью.
Существовали, конечно, и другие техники. Но увы, у Райского не получался даже примитивный гипноз. Это было ужасно. Пожалуй, впервые в своей бесконечно длинной жизни он готов был опустить руки. Тело не функционировало. Он мог только моргать, и его недавно красивое лицо, сейчас изуродованное, совершенно ничего не выражало и выглядело как застывшая в гримасе боли маска.
Престижная тель-авивская богадельня, куда Сибелиуса определили, носила пафосное, но многозначительное название, Шаарей Шамаим, по-русски «Врата Небесные» или «Дом Смерти» (Бейт Хамавет), как его именовали бомжи, ночующие неподалёку. Смерти Сибелиус не боялся. Пожалуй, впервые он готов был умереть. Смерть для него сейчас могла бы стать неплохим решением. Но увы, подобного сценария в программе жизни волшебников не предусматривалось. Оставалось только думать, лежать без движения, глотать питательную дрянь через трубку в животе и писать через катетер в двухлитровый мочесборник.
Каждое утро, около пяти тридцати, Сибелиус, как и все остальные больные, получал клизму, испражнялся и ещё два часа, до купания, проводил лёжа на левом боку. В Доме смерти купали ежедневно, и со временем, пережив поначалу шок от манер обслуживающего персонала и привыкнув к ним, он полюбил эти купания и даже начал ждать их с нетерпением. По сравнению со всей остальной его рутиной эти перемещения, почти в полёте, с кровати на купальный стул, купание, полное намыливание, бритьё, полёт обратно в заново заправленную кровать, чаще на руках санитаров, реже на кране и всё это под тщательно подобранную музыку, которую включала из своего кабинета старшая медсестра Вера, для него сейчас стало настоящим, желанным приключением. Он видел людей, слушал их разговоры, часто становился свидетелем их ссор, реже драк. Бывало разное. Пару раз его роняли.
Его пробуждение не было замечено. Для всех окружающих он так и остался полуживым коматозным овощем. Светлана навещала его ежедневно. Сибелиус насчитал 2668 её визитов к себе. До своего исчезновения она приходила в больницу каждый день в течение более семи лет. Цирк с её ежедневно меняющимися нарядами не нравился Сибелиусу, но это было не самое ужасное, с чем ему пришлось смириться, ведь Светлана была единственным, хоть и не живым, существом, которому было хоть какое-то до него дело.