Страница 16 из 47
Под эту музыку Сибелиус отправился осматривать квартиру более подробно. Но сразу застрял на кухне, удивлённо отметив большое количество грязной посуды в умывальнике и не только. Кажется, он принимал здесь гостей накануне. Ему не понравился этот бардак, и он встал к умывальнику и принялся отмывать засохшее масло с тарелок и остатки спиртного и лимонада со стаканов. Он не помнил себя живущим с горами немытых тарелок. Но сейчас это не имело значения. Ему хотелось сделать себе самому приятно. «Я вернусь, а посуда помыта. Я буду рад и Fuck it», - думал Сибелиус, намыливая очередную кастрюлю с засохшими внутри макаронами.
Он прервался, чтобы поменять пластинку. На этот раз внимательно пересмотрел всё, что стояло у него на полке. Многие названия были ему незнакомы, вероятно забыты. Он неожиданно для себя выбрал авторский альбом белорусского композитора Игоря Лученка, который так и назывался «Игорь Лученок. Песни и инструментальная музыка». Это была пластинка фирмы Мелодия, выпущенная в 1983 году. Типичный для того времени сборник - Песняры, оркестр Райского, оркестр Финберга, тогда ещё цирковой состав плюс струнники из Консерватории.
Просмотрев внимательно все аннотации, он остановился на последней на второй стороне. «Ночной оркестр» в исполнении оркестра Финберга. Он не мог вспомнить, что вообще слышал эту пьесу, но сейчас его внимание привлекли фамилии солистов, Анатолий Гилевич и Валерий Щерица. Валера! Петрович. Его в прошлом будущий лучший друг. С которым в 1984-м он ещё не был знаком и поэтому, скорее всего, тогда просто не дослушал эту пластинку до конца. Он помнил, как купил её в магазине Мелодия на Советской, напротив театра Горького. Купил и, похоже, сразу забыл. Ничего особенного тогда он в ней не обнаружил.
Но сейчас, по прошествии всех этих лет… Сибелиус даже разволновался. Он открыл прозрачную крышку проигрывателя, аккуратно вставил пластинку стороной Б и не с первой попытки попал иглой в разделяющую дорожку перед последней композицией. Пластинка характерно зашумела, и заиграл ночной оркестр. Довольно длинная композиция, 7 минут 35 секунд, простая мелодия, облачённая в безупречную оркестровку Виталия Долгова. И, конечно, доминирующие над всем этим пианист Гилевич и Валера с флюгельгорном.
Его исполнение было безупречным. Великолепная техника, звук. Духовик, джазмен, музыкант с большой буквы. Сибелиус прослушал дорожку «Ночного оркестра» ещё несколько раз, уже на большой громкости. Лёжа на диване, он перебирал в голове людей, играющих с Валерой на этой записи. Просматривая свою память, он с любопытством заглянул и в их будущее, в будущее Петровича, Валеры…
Ох… Будто обжёгшись, Сибелиус встал с дивана, надел на себя передник и вернулся на кухню домывать посуду. Пластинка закончилась, и игла, шурша по конечной дорожке, вернулась в начальную позицию. Сибелиус вернул пластинку в конверт и поставил её на полку рядом с телевизором.
Он вернулся на кухню, там без труда нашёл водку, наполнил две крупные рюмки. Он также сотворил буханку Нарочанского чёрного хлеба, отрезал два ломтика. Сибелиус выпил рюмку водки залпом, занюхал и закусил хлебом. Вторую рюмку он оставил нетронутой, только положил ломтик хлеба сверху и так оставил на кухонном столе.
«Это тебе, Валера, за тебя, в твою память, мой дорогой друг… Пусть земля тебе будет пухом…» произнёс Сибелиус тихо, но торжественно. После чего растворился в воздухе совершенно бесшумно.
Часть восемнадцатая
Наверно, он потерял сознание во время перехода во времени. Потому что очнулся на полу в полуобнимку с унитазом. Ожидаемо болела голова. Ну хотя бы он не ошибся в координатах, таким образом виртуозно приземлившись в туалетной кабинке, из которой отправился в Минск ранее. С трудом собравшись, он встал и вышел к умывальникам. Взглянув на себя в зеркало, он даже вскрикнул от неожиданности: на него оттуда смотрел какой-то совершенно чужой, помятый, бледный, с испуганными глазами человек. Он помыл лицо и прошёл в зрительный зал, чтобы досмотреть спектакль. Но усталость победила в нём театрала, в течение всего второго акта он довольно крепко спал.
Пережитое им потрясение, связанное с известием о смерти друга, очень сильно встряхнуло его. Он как будто на части развалился. Потому и вернулся, отложив запланированное.
Через неделю, которую Сибелиус почти полностью провёл со Светланой в постели, он снова пошёл в Габиму и в антракте отправился в Минск из той же полюбившейся ему туалетной кабинки на втором этаже национального театра Израиля. Но на этот раз не в 13 сентября 1984 года.
Все эти игры со временем, знание будущего и неизбежность смерти, чужой смерти, всё это вместе ранило его в самое сердце. Превращение волшебника в человека оказалось неприятным и очень болезненным опытом. Чтобы немного прийти в себя, в качестве лекарства Сибелиус выбрал Минск конца семидесятых, точнее бабье лето в Минске 1978 года, когда его там ещё не было и ничто не могло помешать ему, гуляя, спокойно дышать и не оглядываться по сторонам, опасаясь ненужных взглядов.
Он много и достаточно хаотично ходил по улицам, магазинам и предприятиям общественного питания в течение долгих часов. Сибелиус не искал встреч со знакомыми и не знакомился с женщинами, только улыбался им, совсем немного.
Он несколько раз проехал на трамвае от Железнодорожного вокзала до Зелёного Луга и обратно. Трамваи и раньше, несколько лет вперёд, привлекали его своими запахами и звуками. Минский трамвайный парк в 1978 году формировался только за счёт поставок Рижского вагоностроительного завода, и они все были одинаковой красно-жёлтой расцветки. В более старых трамваях уютно скрипели пружины сидений, старые металлические детали были аккуратно подкрашены, и немного пахло мазутом.
Ему нравилось смотреть, как работает водитель. Как правило, это были относительно молодые женщины, иногда в оранжевых жилетах, иногда просто в обычных нарядах. Некоторые были вызывающе ярко накрашены, некоторые курили в водительской кабине. Бесстрашные женщины, умеющие переключать трамвайную стрелку вручную с помощью лома. Стрелки эти иногда заедали. И тогда водитель спускалась наружу и двигала их, чтобы не пропустить поворот или, наоборот, продолжить двигаться прямо на перекрёстке. Наблюдать за их работой было настоящим удовольствием.