Страница 50 из 74
Тяжелая лиственничная эстакада прогибалась под весом бронированного трехосника. Старинные железные скобы стонали на морозе, осыпая в бездну вековую ржавчину и ледяные сосульки.
— Держи правую сторону, Громов... — шепотом проговорил дед Никифор, невольно вцепившись пальцами в край торпеды. — Слева брус прогнил... На краю не тормози, только внатяг иди. Колеса не блокируй.
Святогор не ответил. На его лице не дрогнул ни один мускул. Его пальцы в кевларовых перчатках намертво сжимали латунный штурвал.
Гидроусилитель держал направление безупречно. Вольфрамовые шипы с диким, скрежещущим звуком въедались в промерзшие доски настила. Шипы выбивали из дерева стружку и синий лед, но не давали тяжелой машине соскользнуть в пропасть.
Метр за метром. Пятьдесят метров эстакады. Сто метров.
Огромное переднее правое колесо перевалило через последний игольчатый стык, и «Урал-Молот» всеми шестью колесами снова ступил на твердый, монолитный бетон Саянского Тракта.
Пневматика стравила воздух с громким, победным шипением: пш-ш-ш-ш. Опаснейший участок серпантина остался позади.
За окнами кабины окончательно стемнело. Горная ночь накрыла Саянский Кряж густым темно-синим покрывалом. На небе вспыхнули колючие, огромные сибирские звезды, перекликавшиеся с холодным светом луны, отражавшейся от горно-снежных пиков.
Святогор сбросил обороты мотора, переведя машина на ровный, ночной ход. Впереди, в десяти верстах по лоции, располагался заброшенный имперский бункер «Саян-3», где экипажу предстояло ночевать и заправляться.
В жилом модуле утихли разговоры.
Чугунная буржуйка светилась темно-красным боком, распространяя мягкую, глубокую теплынь. Пахло смолой, сосновыми почками и выпечкой.
На широкой лавке, укрытые тяжелыми овечьими тулупами, спали двое детей.
Тимка сопел уткнувшись носом в суконный валик, а рядом с ним, свернувшись калачиком и прижав к груди свой знахарский мешочек с травами, тихо и спокойно спала Радка. Ее лицо больше не искажала боль. Во сне она выглядела совсем маленькой, защищенной и бесконечно счастливой.
Марья сидела на табурете у печки, держа на коленях зачехленный струномет. Она смотрела на спящих детей, и в ее глазaх горел тот самый свет, который бывает только у людей, обретших свой настоящий дом.
Из люка кабины тихо высунулся Святогор.
Марья подняла голову, посмотрела на него и улыбнулась — тепло, открыто, без слов. Она налила из чайника в эмалированную кружку горячий, пахнущий брусничником отвар и протянула его Ловчему.
— Прошли обвал? — тихо спросила она.
— Прошли, — так же тихо ответил Святогор, делая глоток горячего взвара. — Через полчаса будем у топливного бункера Прежних. Там встанем на ночевку.
Марья взглянула на Радку, ровно дышавшую под тулупом, и тихо проговорила:
— Спасибо тебе, Святогор. За нее. И за то, что мы все вместе.
Святогор положил свою большую, огрубевшую от металла рукавицу на ее плечо.
— Мы семья, Марья. А семья на Тракте своих не бросает.