Страница 49 из 74
— Чего их бояться? — хмыкнула Степанна, вытирая руки о передник. — У нас у самих дед Никифор с переломанными ребрами на переднем сиденье сидит, а я кашлем изошлась на Стыни. Нам твой знахарский дар — дороже золота.
Радка попыталась приподняться, опираясь на локоть. В ее взгляде мелькнула профессиональная, упрямая искра:
— Деду с ребрами... смоляной пластырь надо. На сосновом варе с лосиной желчью. А от кашля... у меня в мешке багульник сушеный есть. Если его на дегтярной воде настоять — за два дня кашель уйдет...
Святогор переглянулся с Марьей. В глазах девчонки-стрелка горела тихая, радостная гордость.
— Ну вот, — Ловчий позволил себе легкую, ободряющую улыку. — Похоже, наш экипаж пополнился настоящим врачом.
Тимка достал из сундука свежий ломоть ржаного хлеба, щедро намазанный соленым салом с чесноком, и сунул его в руки Радке:
— На, ешь. В нашем доме никто голодным не ходит.
Девочка взяла хлеб двумя руками. Ела она осторожно, маленькими кусочками, неверующе глядя на окружавших ее людей. Она смотрела на раскаленную чугунную буржуйку, на массивные дубовые брусья стен, пропитанные дегтем, за которыми ровно и густо басил пятилитровый дизель «Урала-Молота».
Впервые после гибели отца и жестоких побоев на выселках Радка почувствовала то, чего у нее не было давным-давно.
Она почувствовала абсолютную безопасность.
Спустя час после того, как «Урал-Молот» миновал проклятые выселки «Кривой Излог», атмосфера в жилом модуле окончательно изменилась.
Стынь и суеверный удушливый страх остались за бортом. Внутри деревянного терема закипела настоящая работа полевого знахаря. Радка, умытая, согретая и накормленная, больше не выглядела бессильным замерзающим свертком. В её тонком теле проснулась удивительная, упрямая жилка, унаследованная от отца-травника. Руки девочки все еще хранили следы легких обморожений, но работали с поразительной точностью.
Из своего потертого кожаного мешочка Радка достала подсушенные плашки сосновой живицы, уцелевший пузырек с вываренной лосиной желчью и пучок сухой медной стружки, перемешанной с полынью.
— Дядя Никифор, снимай душегрейку, — звонко скомандовала Радка, пододвигая ближе к печке глиняную чашку.
Старый механик, сидевший на лавке, виновато посмотрел на Степанну, потом на девочку:
— Да ты че, малая... У меня там лучинные шины ремнями стянуты. Еле держится. Если сниму — ребро опять загуляет.
— Снимай, говорю, — настойчиво и по-деловому повторила Радка, растапливая живицу в чашке прямо на раскаленной крышке буржуйки. По модулю разлился густой, ошеломляюще чистый запах соснового бора, смолы и чемерицы. — Шины твои криво наложены. Под берестой кожа преет, кость сойтись не может. Отец мой говорил: если перелом под смоляной компресс не поставить, ребро на всю жизнь плавающим останется. На каждой колдобине болеть будет.
Никифор ворчливо, но послушно расстегнул душегрейку и сбросил промасленные ремни. Под лучинными шинами действительно образовались красные воспаленные полосы — морозная прель от пота и застоявшейся ткани.
Радка нанесла разогретую, густую смоляную мазь на чистую суконную полосу и быстро, с неожиданной для двенадцатилетней девчонки силой, обмотала грудную клетку механика, поверх наложив новые, туго подтянутые березовые планки.
Никифор сначала крякнул, зажмурившись от острой жгучей вспышки:
— Ух, злая штука!.. Жжет, малая! Прямо до кости пробирает!
— Терпи, дед, — мягко проговорила Степанна, придерживая его за плечи. — Это живица в глубокую ткань входит.
Через две минуты старик вдруг замер. Глаза его округлились, он сделал глубокий вдох — первый полный вдох за многие недели после травмы в Копях.
— Постой-ка... — прошептал Никифор, осторожно трогая ладонью забинтованный бок. — Ты че туда накрошила, девчонка? Боль-то... боль-то уходит! Будто сухой теплынью изнутри наливается!
— Это живица с полынью воспаление снимает, а желчь костную мозоль формировать заставляет, — пояснила Радка, аккуратно завязывая узел на спине. — Завтра еще раз перевяжу. За три дня ребра намертво схватятся.
Тимка, с восхищением наблюдавший за работой ровесницы, суетливо пододвинул к ней деревянный сундучок с инструментами:
— Радка, а ты радиоприемник видела? Гляди! Это вычислительный блок Прежней Империи! Я на нем вчера марш Ангарцев поймал!
Девочка с робким изумлением прикоснулась пальчиками к латунным тумблерам и никелированным шкалам приемника. В ее гетерохромных глазах вспыхнул искренний, детский восторг.
— У нас в Излоге... ничего такого не было, — тихо проговорила она. — У нас только фитильные ружья да печи из горбыля... А тут... тут всё как из имперских сказок.
— Никакие это не сказки, — гордо ответил Тимка, доставая из своего кармана сушеную бруснику в сахаре и сугубо по-мужски делясь с девочкой. — Это наш «Урал-Молот». Мы на нем весь Тракт пройдем. Хочешь, я тебя завтра научу радиоканал настраивать?
Радка посмотрела на Тимку, потом на Марью, сидевшую у окна с вышиванием, и впервые за весь день на ее губах появилась слабая, чистая улыбка:
— Научи, Тим...
Тем временем «Урал-Молот» подбирался к самому опасному участку пути.
Святогор вел грузовик по узкой обходной полке, о которой предупреждал староста. Главный серпантин действительно был перекрыт грандиозным завалом из гранитных глыб, рухнувших со скалы. Ловчему пришлось скрестить Тракт и увести двадцатитонный бронеход на старый деревянный настил Прежней Империи, сработанный еще до Катастрофы.
Настил представлял собой гигантскую консольную эстакаду, вынесенную прямо над бездонным горным ущельем. Огромные бревна из лиственницы, толщиной с часовую башню, были вбиты прямо в гранитную стену и скреплены ржавыми железными швеллерами. За десятки лет дерево укрылось толстым слоем синего льда и слежавшегося снега.
Справа — немая, обледенелая гранитная стена, уходящая в туман. Слева — полкилометра абсолютной пустоты, из которой доносился лишь пронзительный свист ледяного ветра.
В кабине стояла звенящая тишина.
Святогор перевел дизельный блок на первую пониженную передачу. Двигатель басил лениво, на самых низких оборотах, выдавая колоссальный крутящий момент.
ТРЕСК... СУХОЙ ГРОХОТ...