Страница 48 из 74
Глава 21. Смола и лёд
Святогор не собирался устраивать бойню. Ловчий не проливал людскую кровь без крайней нужды, какими бы гнилыми ни были эти люди. Он сунул левую руку за пазуху тегиляя, достал небольшой кожаный кисет, стянутый бечевой, и с силой бросил его прямо к валенкам дрожащего старосты. Кисет с глухим хрустом упал в сажу.
— Там два фунта чистой сухой соли из подземных копей, — ледяным голосом проговорил Святогор. — Это плата за проезд и лоцию. Говори, староста: что на серпантине? Дорога на Саянский Перевал открыта?
Староста тяжело рухнул на колени, судорожно схватил кисет, развязал зубами узел и ткнул грязный палец внутрь. Лизнул. В его заплывших жиром глазах дикий страх мгновенно сменился мутной, голодной жадностью.
— О-открыта... — зазаикался староста, снизу вверх глядя на пылающий меч Святогора. — На главном серпантине, на девятом повороте, обвал был три дня назад... Скалу ветром выморозило, камни на Тракт рухнули. Но ниже... ниже есть обходная полка Прежней Империи! Там старый деревянный настил над ущельем. Проедете! Проедете, Ловчий, только уходите! Уходите с миром!
— Попробуйте только вслед выстрелить — вернусь и выжгу ваш выселок до последнего бревна, — спокойно произнес Святогор.
Он отжал пусковой ригель. Золотисто-синий плазменный огонь с сухим, резким хлопком угас, втянувшись в гарду. На Тракт вновь упала оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным, тяжелым рокотом дизеля «Урала-Молота».
Святогор повернулся, поднялся по стальной подножке в кабину и с силой захлопнул бронированную дверь. — Пошел, дед, — отрезал он, выжимая сцепление.
Внутри жилого модуля-терема шла ожесточенная борьба за жизнь.
Жар от раскаленной чугунной буржуйки ударил Святогору в лицо плотной, удушливой волной, когда он, передав штурвал Никифору, пролез через узкий люк из кабины. В тереме густо пахло березовым дегтем, сушеной перечной мятой, растопленным гусиным жиром и мокрой овчиной.
На широкой дубовой лавке, укрытая двумя слоями тяжелых овечьих тулупов, лежала спасенная девочка. Её тонкое, истощенное тело судорожно дрожало, выгибаясь под тяжестью шкур. Внезапный переход из сорокаградусной Стыни в тридцатиградусную жару модуля отозвался в промерзших тканях дикой, жгучей болью. Кровь, с трудом пробиваясь сквозь спазмированные сосуды, заставляла капилляры лопаться. Девочка плакала — тихо, беззвучно, до белизны зажмурив глаза и закусив ниточку губ так, что на подбородок стекала капля крови.
Степанна орудовала у лавки с невероятной, жесткой ловкостью старожила Тракта. В ее движениях не было суеты, только холодный, выверенный десятилетиями опыт.
— Тимка, живо неси глиняную миску с гусиным салом! — отдавала приказания старуха, сбрасывая с девочки обледенелые лохмотья. — Марья, отвару из сосновых почек нацеди! Быстро! Никакого кипятка на отмороженные руки и ноги, не то кожа чулком слезет!
Марья сидела на коленях перед лавкой. Девушка бережно, обеими руками держала замерзшие, белые как мокрый мел пальцы девочки. Она аккуратно, медленно растирала их суконной тряпицей, смоченной в теплой воде. Марья знала: резкие, сильные движения сейчас разорвут мелкие сосуды и приведут к гангрене.
— Держись, милая... Держись, маленькая... — шептала Марья, и ее обычно суровый, металлический голос дрожал от сдерживаемых слез. — Все позади. Тебя больше никто не ударит. Никто на мороз не выгонит. Мы здесь.
Девочка медленно, с усилием распахнула веки.
В полумраке терема, освещенном лишь отсветами пламени из поддувала печи, ее разноцветные глаза — один прозрачно-серый, как горный лед, другой темно-янтарный, как ружейное масло — казались невероятно большими и испуганными. Она посмотрела на Марью, потом на склонённого над ней огромного Святогора, на Тимку, который бережно сунул ей под голову свернутый суконный валик.
— Вы... вы из Полиса?.. — едва слышно, разбитым, сиплым шепотом спросила девочка, пытаясь отодвинуться к стене. — Вы меня... на органы заберете?..
— Какие еще органы, дуреха, — ласково, по-матерински проворчала Степанна. Старуха осторожно смывала теплым масляным раствором запекшуюся кровь с её рассеченного лба. — Мы Ловчие. Экипаж «Урала-Молота». Вольные люди Тракта. Никто тебя не тронет. Пей давай.
Марья поднесла к посиневшим губам девочки эмалированную кружку с тёплым, пахнущим хвоей и брусничником отваром. Девочка сделала первый, судорожный глоток. Горячая жидкость пролилась внутрь, отогревая замерзшие внутренности. Из ее глаз снова выкатились две крупные, чистые слезы, оставляя светлые дорожки на испачканных сажей щеках.
— Мен... меня Радкой зовут... — тихо выдохнула она, опадая на тулупы от накатившей слабости. — Отец мой... знахарем был. Михей-кузнец его позвал, когда у него нога от мокричной гнили почернела. Отец ногу резал, дегтем зажег, отваром чемерицы отпоил... Ногу спас, а сам... сам Мору от него подцепил. Споры в легкие пошли. Задохнулся через три дня.
Святогор опустился на корточки рядом с лавкой, чтобы его огромная фигура не нависала над ребенком.
— А тебя за что прогнали, Радка? — тихо спросил он.
Девочка всхлипнула, прижав обмороженные пальцы к груди:
— Сказать... сказали, раз я у отца училась травам — значит, тоже Навь зову. У них позавчера смола в тиглях замерзла, а староста орать начал, что это из-за моих глаз... Что я левым глазом на печь посмотрела и огонь сглазила... Вчера избу нашу сожгли, а сегодня... сегодня на мороз вытолкали...
Тимка, сидевший рядом, сжал кулаки так, что костяшки побелели. В глазах мальчишки горела ярость:
— Скоты! Кабаны неотесанные! Дядь Святогор, надо было их всех из факеломета зажарить! Чтобы знали, как сирот обижать!
— Нельзя, Тимка, — сухо ответила Степанна, бинтуя лоб девочки чистой суконной полосой. — Они не злодеи, они хуже. Они темные, напуганные люди. Страх из человека весь человеческий облик выбивает быстрее любой Нави. Сжечь их — значит стать такими же, как они.
Марья достала из угла узел с вещами, который Тимка успел подобрать на снегу во время перепалки у ворот, и положила его на лавку.
— Вот твои коренья, Радка, — сказала Марья. — Ничего не пропало. Все пузырьки, что целы остались, я собрала.
Девочка прижала потертый кожаный мешочек к животу, словно драгоценный хабар, и взглянула на Марью с диким, недоверчивым изумлением:
— Вы... вы травки мои не выбросили? Вы не боитесь?..