Качупелла

Дверь за ними закрылась, но радостные вопли ещё долго звучали из-за стены. Люба, притаившаяся в ветвях, почувствовала, как по её морде растягивается подобие улыбки.

«

Я поймала редкую рыбу?

– подумала она с лёгкой гордостью. –

Буду знать

».

И с чистой, умиротворённой совестью ночь и следующий день она провела в окрестностях деревни, наблюдая за спокойной, размеренной жизнью её жителей. Но когда картина стала совершенно предсказуемой и не сулила ничего нового, поняв, что ей здесь делать больше нечего, Ужасть уж было почти улетела.

Но, сделав на прощание вираж к озеру и поймав ещё одну рыбу, Люба решила оставить последний подарок той самой семье – как безмолвное «спасибо» за те короткие мгновения тепла, которые она, невидимая, у них украла.

Подойдя уже в глубокой темноте к знакомой двери с брыкающейся добычей во рту, и почти положив ту на крыльцо, уши-локаторы Охотницы уловили приглушённый писк. Повернув морду вместе с трясущейся рыбиной, величиной почти с неё саму, дергающимся взором увидела – глаза, наполненные ужасом. Глаза двоих – мальчика и его отца. Папаша, схватив сына, прижал его к себе, зажав ему рот своей широкой ладонью. В руках ребёнка, судорожно вцепившегося в отца, замерла тарелка с большим, душистым куском пирога. Они сидели на плетёной лавке справа от двери, застывшие от вида крадущегося в их сторону зверя погибели.

– Замри! Не шевелись! – прошептал отец дрожащим голосом, и его страх был таким густым, что его можно было почти пощупать.

Люба, смотря в их глаза, впервые увидела себя – настоящую Качупеллу – их взглядом: из ночи возникло чудовище – сочащаяся кровью пасть, полная трепыхающейся плоти, огромные глазницы и сложенные крылья. Она боялась издать хоть какой-то звук, боясь испугать их еще больше. Вздохнув про себя, она медленно, с почти человеческой аккуратностью, положила затихающую рыбину на крыльцо и осторожно подтолкнула её лапой в сторону семейства. Почти развернулась, чтобы уйти, чтобы оставить их с их страхом.

Но услышала робкий, пробивающийся сквозь папину ладонь голосок мальчика:

– А.. а пирог? Возьмёшь?

С искренним удивлением, отразившимся на её жутковатой морде, она повернулась. Отец, кажется, ещё больше ужаснулся и побледнел, будто его сын предложил руку самому Дьяволу. Но мальчик, преодолевая страх, дрожащей рукой протянул тарелку с пирогом в сторону Легенды.

Люба кивнула. Один раз, коротко. И на лице мужчины промелькнула целая буря эмоций – неверие, шок, и медленное, трудное понимание, что это не кошмар и не хищник, пришедший за добычей.

Очень осторожно и медленно, боясь задеть руку клыком, она подцепила пирог с тарелки. Задом отступая, чтобы не казаться угрожающей, и подбросив его в воздух, поймала и проглотила, зажмурившись от восхищения. На её морде на мгновение отразилось блаженство, столь знакомое и человеческое, что это зрелище было одновременно жутким и трогательным.

Ещё раз кивнув, – уже на прощание, – дарительница расправила крылья и бесшумно взмыла в ночное небо.

И уносясь прочь, она услышала последнее, что долетело до её чуткого слуха: звонкий, восторженный голосок:

– Пап, я кормил твоим пирогом Качупеллу!

И поражённый, сдавленный голос его отца:

– Нам... нам никто не поверит...

Но Люба улыбнулась там, в темноте, и на этот раз её улыбка была лишена всякого ужаса. Она была просто счастлива. Она оставляла за собой не только страх, но и чудо.