Качупелла

Глава 4

Однажды Люба набрела на небольшое озерцо, вода в котором была такой прозрачной, что видно было каждый камешек на дне. Соблазн оказался сильнее осторожности. С наслаждением, которое заставило её забыть о бдительности, она искупалась, ощущая, как прохладная вода омывает её складчатую кожу, смывая пыль и напряжение. А после, движимая внезапным импульсом, занырнула в глубину и с поразительной ловкостью поймала крупную, серебристую рыбину.

Преодолев мгновенную брезгливость к сырой плоти, она вдруг поймала на языке мимолётное, забытое ощущение – из того мира, что почти исчез. Прохладная гладкость, тающая плотность. Сашими? Слово всплыло из ниоткуда и так же быстро утонуло. С этим странным, почти ритуальным оправданием, съев добычу, она довольная, растянулась на солнечной полянке у воды, блаженно принимая солнечные ванны. Лучи согревали её призрачную кожу, рождая приятную, дремотную лень.

«

Качупеллой быть не так уж и плохо

», – лениво подумала Люба, переваривая обед. Сила, свобода, отсутствие боли... Но одной всё же скучно. Прежняя жизнь оставила в её сознании странное наследство: всплывали абстракции, понятия, названия вещей – но почти не осталось лиц, имён, личных историй. Был вкус шоколада, но не было человека, с которым бы его делили. Ощущение праздника – но без гостей. И, черт возьми, как же хочется чего-то жареного, с хрустящей корочкой! Или тушёного, с ароматным соусом... И сладенького, в конце концов. Медовых пряников или мороженое.

Потянувшись, отклячив зад и попеременно вытягивая задние лапки с грацией гимнастки, Первородная Погибель неожиданно зевнула, смачно и широко, обнажив внушительные клыки. Потом встряхнулась, сбрасывая остатки влаги и лени, и бодро двинулась дальше, вглубь незнакомого мира. Она была сытой, отдохнувшей и... почти счастливой. Впереди был путь, а в глубине души – тихая надежда, что однажды она найдёт не только пищу и кров, но и того, с кем можно будет разделить и жареное мясо, и одиночество.

После того случая, когда натурщик стал неожиданным свидетелем вылезания из норы, больше ей не встретился ни один человек. Лес, казалось, поглотил все следы их присутствия, оставив её наедине с собой и его дикими обитателями.

Встречались только животные, которые, учуяв её за версту, моментально исчезали из поля зрения. Птицы замолкали и замирали на ветках, грызуны прятались в норы, а более крупные звери бросались в чащу, неистово ломая сучья в тщетной надежде скрыться. По их мнению, они скрылись. Но для Качупеллы эти попытки были смешны и трогательны одновременно.

Ибо, только захотев, она могла моментально их найти. И не только по запаху, который был для неё густым, цветным шлейфом в воздухе. И не только по слуху, улавливавшему каждый прерывистый вздох и стучащее от страха сердце. Главным был взор – её затягивающие глаза, видевшие саму жизнь.

Люба видела их ауры – сияющие, пульсирующие клубки страха, любопытства, голода. Каждое существо оставляло за собой яркий, невидимый для них самих след, словно светящуюся нить в паутине мира. Пустотный взгляд мог проследить за этой нитью куда угодно – в самую глубокую нору, на верхушку самого высокого дерева.

В этом была странная, одинокая мощь. Её призрачная тень была невидимым центром этого мира, его скрытым полюсом. Всё вращалось вокруг неё, всё ощущало её присутствие и расступалось, как вода перед носом корабля. Не из уважения, а из страха.

И Скрытая Угроза не преследовала. Не нарушала этот хрупкий порядок, но позволяла им думать, что у них получилось спрятаться. Позволяла им жить в их иллюзии безопасности. В этом было некое подобие милосердия, рождённое не из мягкости, а из превосходства, которое не нуждалось в постоянном подтверждении.

Одиночество было платой за эту силу. Лес был полон жизни, но для неё он оставался пустынным. Качупелла была королевой без подданных, богиней, которой некому было посылать молитвы. И она продолжала идти вперёд, через чащи, где всё живое замирало при её приближении, в тишине, которую создавала она сама.