Качупелла

Воздух в комнате сгустился ещё больше. Слова о Снуксе – фигуре из прошлого, имя которого всегда означало запутанные дела и опасные поручения – заставили Келана и Зерила обменяться многозначительными взглядами.

– Если вас направил он, – Келан сделал небольшую паузу, давая понять вес этого имени, – то вы пришли по адресу. Но знайте: Снукс никогда не шевелит пальцем без причины. То, что случилось с вашим сыном... это не случайное нападение. Он почуял что-то большое и опасное и, как старый пес, указал на нас. Видимо, считает, что мы с этим справимся.

Он повернулся к Бенедикту, который, как тень, замер у входной двери, всем своим видом вопрошая, что делать дальше.

– Мартиэля. Быстро.

Буквально через несколько минут эльф, уже без следов недавнего брюзжания, стремительно впорхнул в комнату. Его лицо было хмурым и невероятно сосредоточенным. Не говоря ни слова, он принялся раскладывать на столике у кровати свои изящные инструменты и странные приборы, напоминавшие то ли хирургические инструменты, то ли ювелирные весы. Сейчас в нем не осталось и следа от «брюзжащей старухи» с ужина – только холодная профессиональная точность.

Чтобы не мешать, все молча рассредоточились по комнате. Люба все так же оставалась невидимой за ширмой, безмолвным свидетелем.

Целитель склонился над телом, его длинные пальцы с едва заметной дрожью выписывали в воздухе сложные знаки, а приборы издавали тихое жужжание, считывая показания. Свет магических шаров мерцал, отражаясь в его серьезных глазах. Спустя несколько минут, казавшихся вечностью, он выпрямился, и по его лицу было ясно – новости плохие.

– Я влил в него силы, поддерживающие состояние. Остановил распад, но ненадолго. Чтобы лечить, надо убрать само заклинание-яд. А я его... не знаю, – он развел руками, и в этом жесте была редкая для него беспомощность. – Я могу его поддерживать еще некоторое время, но вы должны найти способ развеять эту гадость. И, честно... не уверен, что способ найдётся быстро.

Женщина, услышав это, снова глухо зарыдала, закрыв лицо руками. И в этот момент из-за ширмы донёсся слабый вибрирующий звук, к которому свои уже привыкли, но который заставил эльфов вздрогнуть.

– Не пугайтесь, – быстро предупредил Зерил, заметив их испуганные переглядывания.

Качупелла плавно вытекла из-за своего укрытия, стараясь не пугать семейство. Рыдания женщины моментально прекратились, сменившись испуганной икотой. Один из сопровождающих эльфов, с перехватившим дыханием, смотрел на Любу с внезапным осознанием. В его глазах читался не ужас, а благоговейный страх.

– Я... я догадываюсь, кто вы, – прошептал он. – Это честь... познакомиться с вами, и ...с вами, – он обвел взглядом всех.

Но Люба уже не обращала на него внимания. Её взгляд был прикован к умирающему юноше. И она видела то, что не могли разглядеть ни приборы Мартиэля, ни его заклинания: расползающуюся, как кровавая акварель, ауру, истончившуюся до паутины связующую нить, и чёрную, пульсирующую дрянь, сжимавшую его сердце в смертельном объятии. Древние, забытые миром знания сами всплыли в её сознании, будто только и ждали этого момента.

Это было зрелище, перед которым меркла любая магия, известная смертным. Сегодня, впервые за долгие сотни лет, существа в этой комнате были удостоены слушать и лицезреть в действии Великую Певунью... и не умереть.

Воздух остановился, наполнившись не звуком, а самой сутью вибрации. Качупелла начала с колыбельной. Это была не просто мелодия – это была песня, сплетённая из самой души, ткань бытия, несравнимая с коротким целебным рыком. Несмотря на бессознательное состояние, юноша погрузился в целительный и глубокий сон, его дыхание выровнялось, став спокойным и полногрудным, будто он спал в самой безопасной колыбели мира.

Затем последовал мощный напев, обрушившийся на черную субстанцию вокруг его сердца. Он не атаковал её, а парализовал, сковал в невидимые цепи, не давая шелохнуться и расти. Это был гимн заточения. И наконец, пришла высшая нота её песни – тончайший вибрационный резонанс, от которого задрожала не только плоть, но и сама душа наблюдателей. Обычно эта нота использовалась для одного: остановки сердца и разрыва сознания, как последняя мера возмездия. Но сегодня, чуть изменив тональность – изменение, которое не уловило бы ни одно существо в комнате и мире, кроме других Качупелл, насторожившей уши и замершей в первозданном внимании, – Люба поступила иначе. Её голос, упругий и плотный, как шёлк, обволок чёрную субстанцию, вытягивая её из тела юноши. Мерзкое заклинание, заключённое в переливающуюся прозрачную сферу, висело в воздухе, пульсируя и брыкаясь, как пойманный в ловушку зверёк. Присутствующие, затаив дыхание, наблюдали за этой невероятной хирургией. И когда всё достигло предела, последовала высшая нота. Тончайший вибрационный резонанс, сконцентрированный лишь внутри сферы. Пойманное заклинание рванулось, истончилось и с тихим, визгливым шипением, будто раздавили ядовитого жителя самых мрачных глубин, испарилось, не оставив и следа. На его месте повисла лишь чистая, незапятнанная пустота.

Только тогда все присутствующие, будто по команде, дружно и глухо выдохнули, выпуская из лёгких воздух, который, казалось, не решались выдыхать все это время. Завершающий аккорд прозвучал особым, бархатным тембром. Люба не просто пела – она отстраивала защиту. Над восстановленной аурой парня она поставила невидимый, но несокрушимый барьер-отражатель. Если кто-то посмеет вновь наложить на него подобное заклятие, то получит его обратно в полную силу. И уже охотникам придется искать спасение для своего товарища. Или хоронить его.

В наступившей оглушительной тишине, в которой звенели уши и дрожала душа, юноша мирно и глубоко спал. А Великая Певунья, снова ставшая просто домашней Милашкой, стояла у его кровати, и лишь подрагивающие усики выдавали колоссальное усилие, которое она только что совершила.

Сделав то, что должна была, адская кошечка прыгнула на колени к сидящему Зерилу, требуя свою дозу ласки. Зерил, привычно приняв её, принялся почесывать за ушком, в то время как она, мурлыкая вибрирующими звуками, похожими на отголоски из самых глубоких темниц, уткнулась мордочкой в его плечо.

Освободив место у кровати, она позволила Мартиэлю с новым рвением повторить диагностические ритуалы. На этот раз его утончённые эльфийские черты озарила лёгкая улыбка.