Качупелла

Они продолжали мыться и болтать, абсолютно не подозревая, что в нескольких метрах над ними, в ветвях огромного дерева, застряло мифическое существо, переживающее один из самых нелепых моментов в своей новой жизни. Люба покраснела бы от стыда, если бы её кожа могла краснеть. Она висела на двух передних лапах, напоминая гигантскую, несчастную летучую мышь в капкане. Ей оставалось только смотреть, надеяться, что её не заметят, и тихо, очень тихо пытаться выдрать свои когти из прочной древесины, производя при этом не больше шума, чем падающая хвоинка. Буквально за минуту до возвращения красавчиков, по мнению Любы, ей удалось-таки с глухим щелчком освободить когти и занять более удобную наблюдательную позицию в гуще листвы, стараясь дышать тише мыши.

Прекрасные рельефные тела прошли внизу, сопровождаемые восторженным и одновременно «чёрным», голодным взглядом сверху. У костра, одевшись, они лишь тогда обратили внимание на тушку.

– У нас что, еду украли? – возмущение дроу, кажется, было слышно даже в соседнем королевстве.

Человек лишь недоуменно осмотрел поляну:

– Теряем хватку? Ничего не слышал.

Дроу уже склонился над остатками птицы, его цепкий взгляд выискивал детали.

– Это какое-то животное. Смотри на следы. Мне неизвестное. Половину туши оставило... Не жадное.

Он выпрямился, пожимая плечами.

– Ладно, невелика потеря. У меня в сумке хлеб, овощи и сыр. Голодными не останемся. Но спать будем по очереди. Когти у неведомой зверюги, судя по отрезу, не маленькие.

Ночь прошла на удивление тихо и без происшествий. Неподвижность из складочек, устроившись поудобнее на своём дереве, не сводила с них пристальный, не моргающий взгляд. Она наблюдала, как они едят, как несут вахту, как спят – один, подложив под голову свёрток, пока другой бдит, опираясь на меч. Часы однообразного наблюдения делали их присутствие почти привычным, частью её личной ночи. И в её душе, рядом с хищным интересом, зрело нечто новое – чувство ответственности и странной, почти собственнической нежности.

Она больше не была просто наблюдателем. Она стала их тенью, их незваным, ужасающим, но верным стражем. И это новое амплуа ей нравилось куда больше, чем роль одиночки.

Едва забрезжил свет, парочка проснулась, быстро позавтракала остатками вчерашней провизии и, свернув лагерь в считанные минуты, тронулась в путь. Целеустремлённость, с которой они это делали, выдавала в них профессионалов. Но сегодня в их движениях появилась новая, едва уловимая нотка – напряжённое ожидание.

Незаметная Белизна летела за ними, скользя между верхушками деревьев как тень, и оттуда ей было прекрасно видно, как они по очереди, через равные промежутки, поворачивали головы и бросали быстрые, испытующие взгляды назад. Их плечи были слегка напряжены, а руки не висели расслабленно, а находились на привычной дистанции от рукоятей оружия.

Парни переговаривались короткими, отрывистыми фразами, которых Люба не могла разобрать, но их тревожная интонация была ясна и без слов. Им казалось, что за ними следят. И они не ошибались.

Дроу, чей слух был острее, внезапно резко свернул с тропы и бесшумно растворился в лесной чаще. Люба замерла, прижавшись к стволу исполинской сосны, замедлив дыхание до одной-двух вздохов в минуту. Его тёмный силуэт, скользя между деревьями, останавливался, прислушивался, замирал на долгие секунды, а затем, с разочарованным выражением лица, возвращался к другу и пожимал плечами.

«Никого», – должно быть, доложил он.

Другой кивнул, но его собственный взгляд продолжал беспокойно сканировать кроны.

Через некоторое время они поменялись ролями. Уже человек со шрамом исчез в подлеске, сделав широкий круг, чтобы зайти потенциальному преследователю в тыл. Охотнице пришлось забраться выше и вжаться в неудобную развилку ветвей, чувствуя, как её кожа сливается с цветом старого мха. Она слышала его осторожные шаги внизу, слышала, как он задержался, принюхиваясь к воздуху, и ушёл ни с чем.

Это повторялось несколько раз за утро. Они проверяли тропы, искали следы, прислушивались к малейшему шуму – и всякий раз терпели неудачу. Их преследовало нечто – не звук и не запах, а сама тишина. Ощущение, словно сон наяву, который нельзя ни поймать, ни отогнать.

А в это время высоко над ними, в звенящей вышине, животное парило в потоках ветра, и его взгляд, способный, казалось, поглотить дневной свет, сейчас искрился тихим, почти весёлым свечением. Эта игра в кошки-мышки забавляло его. И в то же время оно начинало испытывать к этим двоим всё большее уважение. Они были умны, осторожны и опасны. Идеальные...

***

Перед ними раскинулось поле. Оно напоминало праздничный луг, такой яркий и нарядный, будто сама природа готовилась к торжеству. И этот образ дополнял густой, сладковатый аромат незнакомых трав, висевший в воздухе. Всё это великолепие было бережно окружено кольцом древнего леса. Вдоль его края теснились многочисленные шатры всех цветов радуги. Место напоминало пестрый праздничный базар: повсюду суетились, беседовали и смеялись люди, эльфы, оборотни и прочий разношёрстный народ. Напротив шатров на длинных столах, громоздились яства – казалось, каждый хозяин стремился перещеголять соседа изобилием. Воздух был густ от ароматов жареного мяса, закусок, свежей выпечки и пряностей. Любе пришлось приложить усилия, чтобы игнорировать урчание в собственном животе – еда была так близко, что стоило лишь протянуть лапу.

Качупелла внимательно наблюдала из-за пышных кустов с другой стороны поля, стараясь не потерять из виду своих мужчин. Пару раз ей приходилось менять позицию, бесшумно перебегая по окружным тропам и немного углубляясь в лес. Во время последней перебежки она неожиданно оказалась позади группы животных. Их сразу можно было отличить от обычных зверей: всех объединяла лёгкая, мерцающая аура, светящийся взгляд и призрачный перламутровый отсвет на шкуре, перьях или чешуе. Среди них мелькали зайцы, лисы, медведи, рыси, кабаны, а на ветках разместились птицы и змеи. Все они мирно беседовали, и Люба с удивлением осознала, что понимает их речь.

Шоколадный заяц нервно переминался с лапы на лапу, подёргивая носом в тщетной попытке заглянуть за широкую спину кабанихи, отливавшую смоляным глянцем вдоль хребта. Слова слетали с его языка торопливо и визгливо:

– Ну что там? Готовятся? Скорее бы! Чего они медлят?

С ветки над ним хохлатая птица каркнула отрывисто и свысока: