Страница 101 из 139
19 июля 1960 г.
На пути в Париж, Франция
Когда Беатрикс просыпается, в купе все еще темно, единственным источником света является слабая серость по краям оконных штор. Ее часы спрятаны в сумочке на вешалке; у нее нет возможности определить время. Есть только этот момент — она и Оливер, прижатые друг к другу.
“ С днем рождения, Би, ” шепчет он рядом с ней. Он убирает с ее лица непослушную прядь волос и целует в губы.
- Где мы находимся? - спросил я.
“Мы только что покинули Дюнкерк”, - говорит он. “Еще рано”.
Беатрикс потягивается, затем с довольным вздохом прижимается к Оливеру. Она целует его в щеку. “Спасибо”.
-За что?-спросиля.
“За это”. За все.
Он изучает ее лицо. Уголок его рта приподнимается.
-Что? -спросиля
- Знаешь, я не думаю, что ты выглядишь больше чем на четыреста.
Беатрикс вытаскивает подушку из-под головы и бьет им его по лицу.
“И я не появлюсь на свет еще двести лет”, - продолжает он. “Поговорим о краже колыбели”.
Беатрикс смеется. Она снова засовывает подушку под голову. “Мы абсолютно абсурдны, не так ли?”
- Я предпочитаю “созданы друг для друга”. - Он проводит губами по ее подбородку, спускается мягкими поцелуями по шее.
Она ухмыляется ему. “ Если бы я не знала тебя лучше, я бы подумала, что ты это спланировал. Одна крошечная кровать. Несколько часов, пока мы доберемся до Парижа.
Брови Оливера хмурятся. - Что планировал?
Она бы почти поверила в его невиновность, если бы не этот взгляд в его глазах. Больше, чем озорство. Она пожимает плечами и отбрасывает одеяло. Перекидывает ноги через край низкой кровати. Рука Оливера обвивается вокруг ее талии. Он тянет ее обратно вниз.
Внутри у нее внезапно порхают бабочки, его желание — ее желание — обнажено. Ее сердце колотится о ребра. Он наклоняется к ней, приникает губами к ее губам и снова целует. Только не снова. Он никогда раньше так ее не целовал.
Он оставляет жгучий след из поцелуев на ее шее до ключицы, отчего по ней разливается тепло. По ее коже бегут мурашки. Она запускает пальцы в его волосы, притягивает его рот к своему. Ее рука скользит по его шее к груди. Его сердце колотится от ее прикосновения. Он прижимает ее ближе, притягивает ее тело к своему, пока между ними не остается свободного пространства, и они все еще недостаточно близки. Он возится с пуговицами ее ночной рубашки. Внутри нее нарастает боль.
Ей требуется все, что у нее есть, чтобы отстраниться.
- Ты уверен, что хочешь этого? - шепчет она ему на ухо.
Оливер не колеблется. “Да”. Он отстраняется, чтобы посмотреть ей в глаза. “Правда?”
Ее тело такое. Дюймы между ними кажутся милями. Она хочет, чтобы он был рядом с ней, внутри нее. Она не хочет останавливаться. Не хочет, чтобы это закончилось ни через двенадцать часов, ни через два дня, ни вообще когда-либо.
Но это случится, шепчет ее разум.
Так будет всегда, ее сердце бьется.
Она опускает голову ему на грудь, вдыхает слабый аромат лаванды, яблок и леса, который будет преследовать ее до конца дней. “Что мы делаем, Оливер?”
Он целует ее в макушку. - Все, что в наших силах.
“Я не могу этого сделать”. Он хочет, чтобы секс что-то значил, и это будет значить. Это означало бы, что она доверяет ему всю себя — свое проклятое тело, свою проданную душу, свое хрупкое сердце. Это означало бы, что она останется с ним до его конца, будет оплакивать его до своего. Это означало бы, что она любит его. - Прости.
Он приподнимает ее подбородок, пока она не смотрит в небесно-голубые глаза. - Тебе не нужно извиняться.
Она садится. Ее ночная рубашка низко спадает на левое плечо, верхние пуговицы расстегнуты. Она тянется, чтобы застегнуть их, чтобы скрыть свидетельство своего страстного желания, того, как близко она была к тому, чтобы потерять контроль над собой.
“Что это?” Спрашивает Оливер.
Беатрикс опускает взгляд. Край шрама выглядывает из-под прохладного хлопка. “Я не думаю, что ты хочешь знать”, - говорит она.
“Я хочу знать все”. Он выглядит точно так же, как той ночью в Венеции, когда стоял на мосту Риальто и говорил ей, что поверит истории, которую она ему рассказала.
Ее сердце колотится под шрамом. Она никому не рассказала, как он у нее появился. Даже Уильяму. Он думал, что она упала с дерева.
Она отводит ткань в сторону, обнажая рельефную розовую линию. Оно не поблекло с годами, застыв в одно мгновение, как все остальное в ней, навсегда напоминая ей о том дне, когда она должна была умереть.
В первый раз.