Страница 87 из 96
Лариса снова выгнула бровь, а Андрею внезапно показалось, что в голосе артиста также прозвучала нотка недовольства.
– Сию секунду решения принять не готов, господин Харитонов, – ответил он, наблюдая за растущим нетерпением Ростовцевой, – все будет зависеть от финального множества людей, посвященных в детали нашего сговора. Кроме того, события последних дней ясно указывают, что пребывание в столице способно осложниться и стать опасным, не так ли?
Протасов снова многозначительно взглянул в глаза Ларисы, но на этот раз графиня предпочла прямого контакта избежать и молча курила вверх.
– Таким образом, – подытожил Андрей, отчаянно сожалея, что нелегкий разговор приходится вести в столь неподобающих обстоятельствах, – окончательное решение остается за вами, Илья. И если решите получить расчет, я не оскорблюсь…
Харитонов двумя пальцами коснулся поля шляпы и качнулся на пятках. Раздумья его не были долгими. А может, он не хотел возобновления разговора о дневниках и потому поспешил с вердиктом.
– Видите ли, граф, какое дело, – вдумчиво проговорил он. – Я актерствую столько лет, сколько себя помню. Не на подмостках больших театров, разумеется, а гистрионом в бродячем карнавале с костяком из российских переселенцев, однако же…
Он почти прижал рукоять трости к губам, словно хотел поцеловать, и тонко улыбнулся:
– И одна важная вещь, впитанная мной с жарким южным солнцем и соленым ветром – кроме, разумеется, беспредельной преданности лицедейству, – состоит в том, что мы своих не бросаем. Ни русские, ни артисты.
Если Лариса и пыталась оставаться безучастной к монологу, то ей это не удалось. Графиня покосилась на артиста, причем, как показалось Протасову, теперь с возросшим интересом и долей уважения.
– Не стоит полагать, что события в приречном цеху шокировали меня, – добавил Илья и позволил себе нервный смешок, – пороху мне доводилось нюхнуть с самого раннего детства, так что… – он вздохнул и снова качнулся на пятках, – предпочту остаться подле вашего сиятельства до тех пор, пока ваше сиятельство не решится самолично отстранить своего покорного слугу. Таково, дорогой Илья Никифорович, мое крайнее твердое решение!
Андрей вздрогнул.
– Так, Харитонов, послушайте, – сказал он строго, но при этом невольно улыбаясь, – вот это привычное вам неистребимое саркастирование сей момент излишне.
– Виноват, ваше сияте…
– Решено, – отрывисто отсек Протасов и снова уставился на Ларису. – Тогда продолжим?
И все же добавил в сторону компаньона, пусть даже негромко и сухо:
– Однако признаю, я чертовски рад решению.
– Прекрасно! – Лариса помахала в воздухе папиросой, оставив светящуюся дугу. – Я тоже аплодирую крепости столь дружественного союза, но не менее вашего желаю вернуться к обсуждению дневников Павла. Итак, Андрей, отдай мне бумаги, и я поклянусь держать ваше представление в самой строжайшей тайне.
Протасов поджал губы, плечи его отвердели.
– Сперва скажи, что в них важного и сомнительного.
– Ах, Андрюша… – Лариса вздохнула, причем с неподдельной грустью. – Этого я раскрыть никак не смогу… Теоретически, это даже могло быть угрозою для жизни твоего брата, и я не хочу допускать, чтобы поставило под удар и твою.
Андрей Константинович вдруг отшатнулся от мотоциклета и девушки. Покачнулся, словно получил невидимый удар в голову, впился пальцами в виски и прошипел в темноту, ничуть не смущаясь прочих свидетелей припадка:
– А мне плевать, что у тебя другая версия!
Лариса вздрогнула, привстала в седле и чуть не выронила папиросу. Спрашивала она Андрея, но смотрела при этом на Илью, и во взгляде ее бушевала тревога:
– С кем ты заговорил?!
Харитонов утомленно вздохнул.
– Полагаю, Лариса Михайловна, что эта история уж точно не для мрачного переулка…
Протасов еще раз качнулся, но равновесие сумел удержать. Шлепнул подметкой по луже, часто заморгал, а уже через секунду взгляд его прояснился.
– Лариса, – хрипло предупредил он. – Послушай… Мне нужно срочно исполнить одно важное дело… Но и вот так – на пошлом плебейском торге – наш разговор я тоже оборвать не готов. Прошу, пожалуйста, я обязан знать, что именно скрывают…
Он не договорил, осекся.
Обернулся, отступил к заднему колесу мотоциклета, а Харитонов в очередной раз поразился его звериному чутью – несмотря на довлеющие обстоятельства, гостей переулка первым услышал именно граф.
Теперь, впрочем, шлепанье по лужам стало различимо и для Харитонова с Ларисой Михайловной. Артист развернулся и вскинул трость.
К месту разговора направлялись сразу семеро мужчин, силуэтами практически перекрывшие и без того бледный свет с освещенной улицы вдали. Шагали уверенно, прямо к мотоциклету.
Илья сделал еще один шаг назад, рука его скользнула в карман.
– Клевреты Пудового? – шепотом спросил он, и Андрей едва удержался, чтобы не освободить подручного от только что данного обещания оставаться в услужении.
– Едва ли, – как можно спокойнее ответил он. – Походка не характерна.
– Значит, Чингисхана?
– Нет, господин Харитонов, – так же тихо сказал Андрей, – я полагаю, что это вовсе не лиходеи…
Семерка тем временем замедлила шаг, а двое на флангах человеческой цепи неожиданно включили ручные фонари на солевых элементах Лекланше.
Харитонов болезненно зажмурился; граф успел сделать это на мгновение раньше, не позволив себя ослепить; Лариса тоже поморщилась и прикрыла глаза рукой.
– Кавалерия прибыла, – чистым, но неприятно высоким голосом сказал мужчина в центре. – Буревестник, давай-ка сюда!
По сравнению с только что довлевшим полумраком стало почти светло, и Протасов смог неплохо рассмотреть и говорившего, и стоявших окрест него.
Трое из них оказались совсем юнцами, едва ли достигшими семнадцатилетия, двое возрастом могли сравниться с Андреем и его артистичным напарником, а еще одному явно перевалило за пять десятков лет.
Головные уборы виднелись самые что ни на есть разнообразные, но простые; тростей заметно не было. Рожи у тех, что постарше, выглядели все больше работницкими, весьма грубыми и тонкими материями явственно обделенными.
Сам же заговоривший определенно разменял четвертый десяток. Выглядел он статно и прилично, в черном пальто, под которым виднелся не менее черный сюртук, в штанах со стрелками, черным галстуком-бабочкой и черным же котелком, из-под которого виднелась блестящая лаком угольная прядь.