Страница 84 из 96
» – теперь невидимый старикан все чаще использовал именно такую формулировку – наверняка взойдут на жертвенник науки. Но раз сам Маркус уже смирился с легкостью наступления смерти, да и от бренного тела избавился, его другу графу тоже стоит скрепить сердце и всучить себя ученым мужам…
Протасов посылал некроиерея к черту. На дно океана. К демонам островных племен. А еще по куда более непристойным, совершенно неподобающим для графского лексикона адресам.
Снова пил, хотя бы ненадолго проваливаясь в благословенную тишину, где назойливый чужеродный голос не разрывал черепную коробку изнутри. А потом возвращался в реальный мир и обреченно наблюдал, как день за днем становится бледнее лицо, как натягивается кожа на скулах, как жизнь и силы жить покидают его сознание и тело…
…А еще через два дня сморщенная Цюй Сяотун принесла телеграмму.
Надежная старуха, год за годом предоставляющая жилье и стойко хранившая тайну о личности морского разбойника, она входила в полдюжины на весь Мельбурн людей, знавших об истинном происхождении квартиранта, и именно благодаря ей Андрей мог без риска организовывать коммуникации с российским посольством.
Открыв столетней китаянке, Протасов невнятно поздоровался на ее родном языке и протянул руку за брикетиком с картинкой огненного дракона на упаковке.
Затем задумался.
Вспомнил, что больше умаотнимательного пока не заказывал, и поднял глаза.
Застыв на пороге, госпожа Цюй скользнула взглядом по изможденному лицу молодого графа. Синеватые губы старухи дернулись, но она ничего не сказала. Но поклонилась так трагично и медленно… протянула конверт так почтительно и робко, что временно заткнулся даже незатыкаемый Маркус.
– Это снова твой брат, я полагаю? – поинтересовался старик, прочитав скупую телеграмму глазами Андрея.
– Убирайся из моей головы… – пробормотал тот, наливая себе рома и бросая в бокал ядовитую каплю.
Эта фраза стала его мантрой. Универсальным ответом на любое высказывание подселившегося в сознание варяга.
Он ждал, что сейчас Маркус снова ввернет что-то якобы мудрое, дельное с его точки зрения, хозяйственно-командное, будто старик считал себя вправе не только жить в новой оболочке, но и командовать ей на правах полноценного обитателя.
Однако мертвый некроиерей вдруг промолчал.
Причем так долго, что Андрей даже не донес до губ бокал со спасительным напитком.
– Ты ведь все еще здесь? – тихо спросил он в пустоту комнаты.
– Здесь, Андрей Константинович… – на этот раз тон Маркуса был незнакомым. Не виноватым, отнюдь, но куда более… смиренным. – Куда же мне теперь деваться?
Протасов отставил опасное питье, вздохнул и осторожно уселся за стол. Повертел в пальцах послание о внезапной кончине старшего брата. Уточнил с осторожностью:
– Готов спокойно поговорить?
– Вероятно, выбора мне не предоставлено, – ответил старик. Не без горечи, но и без былого хамского напора. – Если я позволю тебе еще неделю травить себя, это тело в итоге не достанется вообще никому…
– Хорошо, – Андрей облизнул губы, притянул кувшин и плеснул в пустой стакан питьевой воды. – У тебя появилось понимание, как ты вообще… попал в мою голову?
– Ни малейшего. Такого рода сбой в машине приложения… замыкание, нужно полагать, спровоцированное небесным импульсом, к тому же отягощенное полуторной петлей… Ни один человек на всей Земле не был способен предсказать такие последствия…
– Хорошо, – повторил Протасов, хотя ничего хорошего себе даже представить не мог. Глотнул застоявшейся воды. – Раз уж нам какое-то время суждено делить одну каюту, быть может, у тебя появились мысли, как… провести
разделение
? Без скальпеля в моей голове, разумеется. Ты же умный. Ты про некрофамилианство знаешь в разы больше меня, недоучки. Либер Веритатис, небось, наизусть вызубрил…
– Ты, кстати, проделывал большие успехи, – мягко вставил некроиерей. – Зря бросил, хоть теперь я и понимаю причины…
Андрей выпрямился.
Впалые, давно небритые щеки окатились румянцем, проступившим даже сквозь непрошибаемый океанский загар.
– Ты что же это, – прошипел он, стискивая кулаки, – мысли мои читать обучился?
Маркус вежливо откашлялся. Ну или Андрей это так ощутил, но эмоция была очень яркой, наглядной, и вдруг позволила осознать, что старику… неловко?
– Отчасти, – тихо признал тот. – Отголоски. Словно бы отпечатки отпечатков. И только не там, где ты запрещаешь даже себе…
Протасов выругался. Негромко, но необычайно чувственно.
– Ты выбора мне не оставляешь, – пробормотал он.
Дотянулся до небольшого ножа, перепачканного, липкого, уже много дней немытого. Покрутил перед собой, отложил на конверт, в котором принесли телеграмму.
– Я тебя вырежу, – сказал Андрей ровно. Без эмоций, не угрожая, а будто бы констатируя невеселый факт. – Просто вырежу из собственной головы. Помру, так тому на роду и написано. Но
такого тебя
я оставлять в себе никаким образом не могу…
– Прости, Андрей, – вздохнул Маркус, – но прошу, не спеши. Я только учусь себя контролировать. И новым нормам приличия, если позволишь, тоже…
Выпуклый бок стеклянного кувшина ухмыльнулся графу его собственным отражением, кривым и болезненно искаженным.
– Страшишься умереть повторно?
– Едва ли, – в неслышимом голосе старика действительно не обнаруживалось испуга. – Но врожденный оптимизм настаивает, что мы все же способны найти выход.
– Появились мысли?
– К сожалению, пока осмысление возможных перспектив разделения представляется прожектерством.
Андрей хмыкнул чуть громче. Взглянул на бокал с наркотическим питьем, но снова подлил лишь относительно чистой воды.
– И ты… – уточнил он после пары глотков, – это точно ты?
– Да, – спокойно признал Маркус, – я – это точно я. Всецело. И, в отличие от классических некрофамилианских следов в мортините, я осознаю, что… что моя физическая оболочка окончила земной путь.
Протасов встал и походил по комнате, с ужасом подмечая, в до какой степени свинских условиях был вынужден жить последние дни. Вернулся за стол, утомленно навалился на локти и подпер небритые щеки ладонями.
– Почему ты не желаешь дать мне покоя?