Страница 11 из 70
Глава 11
Слова Идора о драконе впились в сознание, как заноза. Я ворочалась на жёсткой
лежанке, прислушиваясь к ночным звукам. Каждый скрип дерева, каждый шорох за
стеной казался предвестником появления исполинской тени в небе. «Он придёт».
Зачем? Чтобы покарать меня за неудавшийся ритуал? Хозяин дома знал больше,
чем говорил. Эта мысль не давала покоя.
Утро принесло не облегчение, а новые тревоги. Деревня просыпалась медленно, но
первый же крик, прозвучавший с окраины, заставил меня вскочить. Это был не
просто плач — это был вопль ужаса.
Я выбежала на улицу. У дальнего амбара столпились люди. В центре круга, на
корточках, сидела молодая женщина, прижимая к груди мальчика лет пяти. Его
лицо было багровым от жара, губы потрескались. Но самое страшное — на его
шее, прямо под ухом, зловеще пульсировал огромный, уже прорывающийся
фурункул.
— Лекарь в город уехал! — металась пожилая женщина, пытаясь приложить к
воспалению какую-то зловонную кашицу. — А ребёнок-то горит! До вечера не
дотянет!
«Абсцесс. Флегмона. Сепсис», — пронеслось в моей голове леденящей душу
картинкой из учебника по хирургии. Я видела такие случаи. Без срочного
вскрытия и антибиотиков — смерть.
— Отойди! — рыдала мать, прижимая ребёнка ещё сильнее. — Не тронь его!
— Кипятка! — крикнула я, пробиваясь сквозь толпу. Мой голос прозвучал
неожиданно громко и властно. — И чистой тряпицы! Сейчас же!
На меня зашикали, кто-то грубо оттолкнул.
— Кто ты такая? Колдовать вздумала, чужая?
В глазах матери читался животный ужас. Она видела во мне не помощницу, а
угрозу. Отчаяние сдавило горло. Я могла помочь, но мне не давали.
И тут из своей избы, словно древний дух леса, вышел Идор. Он не кричал, не
жестикулировал, а просто стоял, опираясь на свой корневидный посох, и его
синие глаза медленно обводили толпу. Шум стих почти мгновенно.
— Дай ей место, Арина, — тихо сказал он матери. — Её руки... они видят болезнь.
В его словах не было приказа, лишь непререкаемая уверенность. Женщина,
всхлипывая, ослабила хватку.
Я действовала быстро, на автомате. Пока несли котелок с кипятком, я
продезинфицировала в пламени факела свой короткий нож. Руки не дрожали.
Внутри была лишь холодная концентрация. Я говорила с мальчиком, гладила его
по волосам, глядя в затуманенные жаром глаза.
— Сейчас будет немного больно, но потом станет легче. Дыши, солнышко, дыши.
Лезвие вошло в гнойник быстрым, точным движением. Гной хлынул густой волной. Я
выдавила всё до чистой крови, промыла рану настоем ромашки, которую мне тут
же подала одна из женщин. Потом заложила в полость мазь из растёртого в пыль
ладанника и подорожника — лучшее, что было в моём скудном арсенале, и туго
забинтовала.
Всё это время в толпе стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием
ребёнка и моими короткими указаниями. Когда я закончила, мальчик уже не
ревел, а просто лежал, устало и глубоко дыша. Страшный багровый цвет с его
лица начал уходить, сменяясь бледностью, но жар уже спадал.
Я осталась сидеть рядом, пока он не уснул крепким, исцеляющим сном. Мать,
Арина, смотрела на меня уже не со страхом, а с немым вопросом и
зарождающейся надеждой.
— Меня зовут Лора, — сказала я ей тихо. — С малышом всё будет в порядке.
Ко мне подошел Идор. В руках он держал не только мой узелок, но и небольшую,
истёртую кожаную сумку, набитую до отказа.
— Твои вещи. И кое-что из моего старого запаса, — он протянул её мне. Сумка
была тяжёлой. Внутри лежали свёртки с травами, рулоны чистого, хоть и
грубого полотна, костяной пинцет, небольшая медная ступка с пестиком и даже
маленький, остро заточенный скальпель. — Не мне судить, дар это или ремесло.
Но эти руки... они не для того, чтобы без дела сидеть. Останешься — работы
хватит. Детей здесь много. А болеют они часто.
В тот день ко мне обратились ещё несколько человек. Старик с коленом, распухшим
от запущенного артрита. Я сделала ему согревающий компресс. Девушка с
глубоко впившейся в ладонь занозой — я извлекла её и обработала рану. С
каждым человеком уходила часть моей собственной боли, моего одиночества. Я
снова была полезной. Нужной.
К вечеру, когда последний страждущий ушёл, Идор подвёл меня к краю деревни, к
небольшой, почерневшей от времени избе, стоявшей чуть поодаль, у самого
леса.
— Избушка пустовала с прошлой зимы. Хозяин помер. Крыша течёт, стены задувает.
Но если руки золотые... они и это починят. Да и я помогу! — Он повернулся,
чтобы уйти, но на полпути остановился. — Дракон... он придёт не за тобой,
дитя. Он придёт за правдой. А правда, как ржавчина, всегда проедает ложь.
Рано или поздно.
Старик ушел, оставив меня стоять перед ветхой дверью. Я вошла внутрь. Пахло
пылью, мышиным помётом и сыростью. В углу висела паутина, а через дыры в
соломенной кровле виднелось потемневшее небо. Но сквозь эти дыры пробивались
лучи заходящего солнца, окрашивая всё в золотистые тона. И в одном из лучей,
прямо на грубом деревянном столе, лежал свежий, ещё тёплый каравай хлеба и
глиняный кувшин с молоком. Кто-то из деревни уже принял меня.
Я обошла свою новую, ветхую собственность. Сердце сжалось от масштаба
разрушений, но потом расправилось, наполняясь странным, давно забытым
чувством — предвкушением труда. Своими руками я могла превратить эти руины в
дом. В лечебницу.
Легко ступая, вышла на порог, глядя на огоньки в окнах других изб. Здесь, на
отшибе, я была и среди них, и отдельно. Под защитой, но и под прицелом.
Слова Идора о драконе и правде висели надо мной тёмным облаком. Но прямо
сейчас, с тяжёлой сумкой лекарств в руке и с хлебом на столе, я была не
беглянкой, не жертвой. Я была Алисой, которая нашла, за что зацепиться в
этом чужом мире. И это было сильнее любого страха.