Страница 53 из 81
В этот момент, глядя на почерневшую лиственницу, я физически ощутила мощь, пот и гениальность безымянного человека, деда злой старухи Бороздовой, который возвел это чудо в глухой чащи. Это был труд истинного творца, не требующего признания на модных светских выставках и не прячущегося за иностранными терминами. Теперь мне стало предельно ясно, почему Валентин годами маниакально бредил этим местом. Он, со своим эстетским профессиональным нюхом, понимал, что внутри этой коробки скрыт Святой Грааль столярного искусства. И именно поэтому я не могла позволить городской девочке Инге превратить это наследие в конвейерную штамповку.
- Крепко срублено. На века ставили, - низким голосом вполголоса произнес Слава, нарушив звенящую тишину лощины. Он поправил ремень карабина на плече. - Пошли, Анфиса. Посмотрим, что дед Бороздовой внутри оставил.
Мы сделали несколько осторожных шагов по пружинящему ковру из сосновых иголок, направляясь к потемневшему крыльцу.
Внезапно лайка Буран, деловито трусивший чуть впереди хозяина, остановился как вкопанный.
Поведение собаки изменилось за долю секунды. Густая серая шерсть на загривке пса встала жестким, колючим гребнем. Буран поджал пушистый хвост, медленно попятился назад, прижимаясь боком к ноге Славы, и издал глухой, вибрирующий, нервный рык. Инстинкт животного уловил скрытую угрозу задолго до того, как наши человеческие рецепторы смогли хоть что-то распознать.
Слава мгновенно считал реакцию своего пса. Инспектор остановился и вскинул правую руку, сжатую в кулак - универсальный тактический жест лесовиков "замри".
Я застыла на месте, даже не успев перенести вес на другую ногу. Лесная тишина, которая минуту назад казалась умиротворяющей и торжественной, внезапно стала плотной, натянутой до предела. Я слышала только стук собственной крови в висках и тяжелое, клокочущее дыхание Бурана.
Из черного, не просматриваемого пространства под массивными ступенями крыльца донесся ответный звук.
Это был низкий, утробный, раскатистый рык. Он не имел ничего общего с обычным собачьим лаем, которым деревенские цепные псы отгоняют чужаков от заборов. Этот звук рождался глубоко в грудной клетке крупного зверя и вибрировал так, что казалось, резонирует сама промерзшая земля под нашими подошвами.
Из густой тени под крыльцом медленно, по-волчьи стелясь по жухлой траве, вышло животное.
В нем не было никакой киношной мистики, светящихся глаз или преувеличенной демонической жути. Это была голая, суровая биология выживания. Перед нами стоял огромный, одичавший волкособ - помесь серого лесного волка и крупной промысловой собаки, чьи предки, возможно, когда-то принадлежали заблудившимся охотникам.
Зверь был пугающе худым, его ребра отчетливо проступали под свалявшейся в грязные ледяные колтуны темно-бурой шерстью. На широкой лобастой морде и рваном левом ухе белели старые, глубокие рубцы от прошлых таежных схваток. Волкособ опустил крупную голову ниже уровня напряженных плеч, плотно прижал уши и оскалил пожелтевшие, сломанные клыки. В его мутных, янтарных глазах не было ни грамма страха, ни желания убежать. Зверь защищал свое логово, свою единственную безопасную территорию от вторжения чужаков. И судя по напряженным мышцам задних лап, он был готов убивать.
Слава отреагировал на рефлексах человека, годами работавшего в экстремальных условиях Севера.
Он сделал быстрый, скользящий шаг в сторону, полностью задвигая меня за свою надежную спину. В его движениях не было суеты. Одним слитным, текучим движением, превозмогая боль в обожженных, перебинтованных ладонях, инспектор скинул с плеча свой тяжелый охотничий карабин и вскинул его на уровень глаз, жестко упирая приклад в плечевую впадину.
В звенящей тишине лощины раздался оглушительно громкий, сухой металлический щелчок.
Слава большим пальцем, обмотанным белой марлей, перевел предохранитель в боевое положение. Его указательный палец лег на изгиб спускового крючка. Я стояла вплотную за его спиной, вдыхая резкий запах оружейной смазки, исходящий от нагретого в руках металла, и смотрела на напряженные мышцы его шеи. Инспектор был спокоен и смертоносен. Он готовился выстрелить зверю прямо в голову, чтобы остановить неминуемый бросок и защитить меня.
Время растянулось в вязкую, прозрачную патоку.
Я смотрела на оскаленную пасть загнанного в угол животного, на ствол оружия, направленный ему между глаз, и мой медицинский мозг работал с лихорадочной скоростью. Если Слава сейчас нажмет на спуск, грохот выстрела разорвет вековую тишину этого места в клочья. Горячая кровь убитого зверя навсегда осквернит эти черные, идеальные бревна. Волкособ не был монстром, он был просто голодным, измученным животным, выполняющим свой природный инстинкт. Начать наше обретение наследия гениального мастера с жестокого, бессмысленного убийства на пороге его дома казалось мне в корне неправильным.
Я должна была это остановить. У меня в рюкзаке, под слоями запасной одежды, лежала моя походная аптечка, а в ней - решение, которое не требовало свинца. Выдохнув сквозь сжатые зубы, я положила свою забинтованную ладонь на плечо инспектора, готовясь нарушить тишину.