Страница 52 из 81
Глава 23: Хозяин «Рыжего Камня»
Глава 23: Хозяин «Рыжего Камня»
Самое мерзкое в глубоких порезах на ладонях - это то, что ты в одночасье теряешь свою главную, базовую точку опоры. Вчерашние рваные раны от острых краев сланцевой породы, туго стянутые под медицинским бинтом, напоминали о себе при каждой попытке схватиться за ствол дерева, чтобы удержать равновесие. Боль пульсировала горячими, дергающими толчками, отдавая по нервным волокнам куда-то вверх, в предплечья. Мне приходилось идти, балансируя исключительно за счет силы ног и вестибулярного аппарата, держа травмированные кисти полусогнутыми на уровне груди, в точности так, как это делают хирурги перед входом в стерильную операционную.
Ночной ледяной дождь со снегом, который мы переждали в теплой избе на кордоне, к утру субботы превратил тайгу в жестокую полосу препятствий. Температура упала чуть ниже нуля. Земля раскисла, а затем схватилась жесткой коркой. Обнаженные корни вековых кедров покрылись тонкой, коварной наледью, пожухлый осенний папоротник стоял стеклянным от инея и то и дело цеплялся за ткань моих мембранных штанов, оставляя на них мокрые, грязные полосы. Воздух был стылым, тяжелым, он густо пах прелой корой, влажной хвоей и холодной, перекопанной кабанами почвой. Подтаивающие капли срывались с тяжелых еловых лап и метко летели за воротник штормовки, заставляя невольно ежиться.
Слава шел впереди, метрах в семи. Его широкая спина в выцветшей брезентовой куртке ритмично маячила между темными, монументальными стволами деревьев. Он двигался тяжело, чуть скованно - вчерашние перегрузки на торфяном болоте явно не прошли бесследно для его проблемной поясницы. Но при этом он переносил вес с ноги на ногу с математической, выверенной точностью старого ледокола, продавливающего арктические торосы. Инспектор не оборачивался каждые пять минут, не спрашивал тревожно, как я себя чувствую, и не пытался подать мне руку на сложных участках. По звуку моих шагов и хрусту ледяной корки под подошвами он безошибочно контролировал наш общий темп.
И я была безмерно благодарна ему за это отсутствие снисходительной, унизительной опеки. Вчерашний вечер, когда он бережно обрабатывал мои сбитые руки, а затем просто поцеловал запястье, перевел наши отношения в совершенно иную, взрослую плоскость. В этом жесте не было суетливой романтики, попытки быстро затащить в постель или самоутвердиться. Это было спокойное, монолитное признание меня как равного партнера, выдержавшего проверку на прочность. Мы стали одной командой, и теперь нам не нужно было тратить дыхание на пустые, заполняющие тишину разговоры.
Я глубоко втянула носом обжигающе холодный воздух. Легкие работали ровно, без сбоев. Квадрицепсы бедер налились плотным, рабочим свинцом, тридцатилитровый рюкзак привычно давил на ключицы, но это больше не пугало. Мое шестидесятилетнее тело, годами тренированное многочасовыми сменами в поликлинике, окончательно адаптировалось к рельефу. Заживший голеностоп, намертво зажатый кевларовой шнуровкой тяжелого треккингового ботинка, держал сустав надежно, как в бетонной опалубке.
Идя по этому влажному, неприветливому лесу, я поймала себя на удивительном ощущении прозрачной, звенящей пустоты в голове. В моем сознании больше не крутились обиды на бывшего мужа. Память о Валентине, о его идеальных рыжих кожаных чемоданах и истеричном визите на мою кухню окончательно выцвела, превратившись в старую, неинтересную газетную вырезку. Вчерашняя картина с Ингой, барахтающейся в болотной жиже в своем дорогом кашемировом пальто, казалась теперь чем-то нелепым, происходящим в другой, искусственной вселенной. Здесь, среди мокрых камней и серого неба, имели значение только прочность обуви, сухие спички в кармане и твой следующий шаг. Это был честный, первобытный дзен, который вычистил из меня всю городскую шелуху до самого основания.
К полудню характер тайги начал заметно меняться. Густой, мрачный ельник постепенно расступился, уступая место высоким, корабельным соснам. Земля стала тверже, каменистее. Мы вышли в скрытую скалистыми выступами лощину, образующую естественную, закрытую от пронизывающих ветров чашу. Воздух здесь был неподвижным, сухим и каким-то торжественным.
Слава замедлил шаг и остановился, сдвинув на затылок промокшую вязаную шапку. Он молча указал забинтованной рукой вперед.
Я подошла ближе, встала плечом к плечу с инспектором и перевела дыхание.
Прямо перед нами, на небольшом природном возвышении, окруженном плотным кольцом вековых деревьев, стояла заимка «Рыжий Камень».
Это не был сказочный терем из детских книжек, и уж тем более постройка не походила на покосившиеся, гнилые лачуги местных охотников, которые мне доводилось видеть на окраинах нашего поселка. Я простояла на месте несколько минут, забыв о саднящих ладонях, просто вглядываясь в строгие линии этого строения. Двадцать пять лет жизни под одной крышей с талантливым реставратором не прошли даром. Я не умела держать в руках стамеску, но я впитала в себя терминологию, понимание текстур и узлов на уровне мышечной памяти, слушая монологи мужа за вечерним чаем. И сейчас мой взгляд автоматически препарировал архитектуру дома.
Сруб был поставлен из отборной уральской лиственницы. За сто с лишним лет суровых зим, проливных дождей и ветров дерево не сгнило, оно лишь потемнело, приобретя благородный, глубокий цвет воронова крыла. Древесина стала твердой, как оружейная сталь. Заимка тяжело вросла в землю, ее нижние венцы скрылись под слоем мха и хвои, но геометрия здания оставалась безупречной. Дом не перекосило ни на миллиметр.
Я видела идеальную подгонку массивных бревен. Мастер рубил углы "в обло", с остатком, подгоняя каждый ствол так плотно, что между ними не пролезло бы и лезвие хирургического скальпеля. Никаких железных скоб или гвоздей, которые ржавеют и разрывают породу изнутри. Только дерево, безупречно вошедшее в дерево. Крыша, крытая потемневшим тесом, сохранила правильный, выверенный десятилетиями уклон. Небольшие окна без стекол смотрели на нас пустыми, но ровными глазницами. Крыльцо на массивных, вытесанных вручную столбах казалось монолитным продолжением самой земли.