Страница 5 из 81
Глава 3: Злая старуха Бороздова
Глава 3: Злая старуха Бороздова
Холодная вода из старого латунного крана текла тонкой, неровной струйкой, с тихим шипением разбиваясь о пожелтевший фаянс раковины. Я методично намыливала руки куском простого детского мыла. Тщательно растирала плотную пену между пальцами, массировала суставы, смывала ледяной водой и начинала заново. Этот банальный, въевшийся в подкорку медицинский ритуал сейчас работал как идеальный якорь. Пока мои руки были заняты привычным, строго регламентированным делом, мозг оставался в спасительном коридоре профессиональной рутины, не соскальзывая в воспоминания о пустой квартире, где на комоде все еще лежат ключи с брелоком в виде дубового листа.
Старый купеческий дом на улице Купеческой пах так, как пахнет любое человеческое жилье, в котором надолго поселилось увядание. Это не был запах грязи или неряшливости. Это был тяжелый, густой аромат застоявшегося времени. В непрогретом воздухе висела невидимая взвесь из книжной пыли, въевшегося в половицы корвалола, сухой аптечной ромашки и того специфического, сладковатого духа уставшего тела, который безошибочно распознает любой медик. Дом почти не проветривали - сквозняки были смертельно опасны для его хозяйки.
Я вытерла ладони жестким вафельным полотенцем, висевшим на гвозде у двери. Свою уличную утепленную куртку я оставила здесь же, в холодных сенях, перекинув через деревянную вешалку. Заходить к тяжелой больной в уличной одежде было для меня немыслимо. Оставшись в хлопковой бледно-голубой процедурной блузе, я подхватила свой рабочий чемоданчик и шагнула через высокий порог в главную комнату.
Зоя Ильинична Бороздова сидела на широкой деревянной кровати, обложенная со всех сторон высокими жесткими подушками. При терминальной сердечной недостаточности ложиться горизонтально нельзя - жидкость начинает стремительно скапливаться в легких, и человек захлебывается изнутри. Эта вынужденная поза, которую врачи называют ортопноэ, забирает последние крупицы сил, заставляя спать урывками, полусидя, опираясь руками о матрас.
Ей было восемьдесят два года. Бывшая учительница истории, гроза нескольких поколений школьников, главный краевед нашего поселка Лесные Ключи - женщина с железным, неуживчивым характером. Сейчас ее тело откровенно сдавалось под тяжестью прожитых лет. Кожа на лице истончилась до состояния прозрачного пергамента, обтянув острые скулы, губы приобрели стойкий синеватый оттенок, а дыхание было влажным, с тяжелым, булькающим присвистом на выдохе. Но когда я подошла ближе, ее глаза открылись.
В этих глазах не было ни капли старческого слабоумия, ни мутной пелены обреченности. Они оставались колючими, цепкими и абсолютно ясными. Зоя Ильинична смотрела на меня так, словно это я была неизлечимо больна, а она собиралась безжалостно озвучить мне диагноз.
- Доброе утро, Зоя Ильинична, - ровно произнесла я, ставя чемоданчик на табурет у кровати. - Как прошла ночь? Одышка усилилась?
Она не ответила. Только чуть заметно повела сухими, потрескавшимися губами, оценивающе скользя взглядом по моему лицу.
Я не стала настаивать на ответе. В нашей работе тишина пациента часто информативнее любых жалоб. Я окинула взглядом комнату. Здесь почти ничего не изменилось с моего прошлого визита месяц назад. Повсюду, на стульях, подоконниках и даже на полу, громоздились стопки пыльных архивных папок, какие-то дореволюционные газеты, перевязанные пеньковой бечевкой, толстые тома энциклопедий. А в углу комнаты, подавляя своим объемом все остальное пространство, возвышался массивный дубовый шкаф. Он был настолько старым и монументальным, что казалось, будто дом построили прямо вокруг него. Дерево почернело от времени, впитав в себя целую эпоху.
Щелкнули металлические замки чемоданчика. В направлении от участкового терапевта значился забор венозной крови на биохимию, а следом - внутривенная инъекция сильного диуретика, чтобы согнать лишнюю воду и дать ее изношенному сердцу хоть небольшую передышку.
Мои пальцы работали на автомате. Распаковать стерильные салфетки, подготовить вакуумную систему с иглой-бабочкой, надпилить стекло ампулы с мочегонным, набрать прозрачную жидкость в отдельный шприц.
- Ушел твой реставратор, да?
Голос Зои Ильиничны прозвучал неожиданно твердо, прорезав влажный свист ее дыхания. Короткий вопрос ударил меня под дых с такой физиологической точностью, что на долю секунды мне показалось, будто потемневшие половицы под ногами дрогнули.
Но мои руки, натренированные десятилетиями работы в экстремальных условиях процедурного кабинета, не подвели. Пальцы, сжимавшие пластиковый держатель иглы, остались в абсолютно стабильном положении. Я лишь медленно выдохнула, подавляя внезапный спазм в горле. Фантомная боль, которую я так старательно заталкивала на задворки сознания мыслями о дозировках и чужих венах, снова ожила, пульсируя тупым, горячим комком где-то под ключицами.
- Вам нельзя волноваться, Зоя Ильинична, - ответила я своим самым безупречным, отстраненным тоном, избегая ее рентгеновского взгляда. - Давайте вашу правую руку. Я затяну жгут.
Я осторожно взяла ее предплечье. Кожа была холодной, рыхлой от скрытых внутренних отеков. Найти вену здесь было задачей со звездочкой - сосуды прятались, истонченные болезнью и возрастом. Но мои подушечки пальцев привыкли доверять осязанию больше, чем зрению. Я нащупала слабое, едва заметное сопротивление под слоем мягких тканей. Обработала сгиб локтя спиртовой салфеткой. Резкий, отрезвляющий запах этилового спирта ударил в нос, вытесняя застоявшийся аптечный дух комнаты.
- Ты мне зубы не заговаривай, Спицына, - хрипло продолжила старуха. Она даже не поморщилась, когда тонкая сталь мягко прорвала ее пергаментную кожу и вошла в вену. - Я за свои восемьдесят два года столько людей насквозь увидела, что меня твоей медицинской маской не обманешь. У тебя глаза сегодня мертвые. Ты не в дом ко мне зашла, ты в работу свою спряталась. Двигаешься, как кукла механическая. Ни тепла в тебе нет, ни бабьей злости. Один голый функционал остался.
Я молча присоединила вакуумную пробирку с красной крышкой к держателю. Густая, необычно темная венозная кровь медленно, неохотно потекла по тонкой пластиковой трубке.
- Моя личная жизнь никак не влияет на качество процедур, - сухо отозвалась я, глядя строго на уровень заполняющейся пробирки.