Страница 4 из 81
В полдень я ушла в тесную сестринскую подсобку. В крошечной комнатке без окон пахло кипяченым пластиком старого электрочайника и влажной шерстью чьего-то забытого на стуле шарфа. Я поставила свой контейнер с борщом в микроволновку. Таймер еще не успел дойти до нуля, как дверь распахнулась, и в подсобку влетела Олеся.
Она была участковым терапевтом на соседнем участке. Женщина лет сорока, вечно суетливая, с осыпающейся под глаза тушью и перманентным хаосом в личной жизни. Олеся рухнула на стул, тяжело дыша, словно только что пробежала марафонскую дистанцию.
- Сил моих больше нет, Спицына, - выдохнула она, нервно сдергивая с головы медицинскую шапочку. - Представляешь, вчера прихожу с дежурства, а карты зарплатной в кошельке нет. Этот идиот опять ее вытащил. Клялся ведь, что в автоматы больше ни ногой! Всю ночь проплакала. Хоть в петлю лезь.
Она потянулась к открытой пачке дешевого овсяного печенья на столе и начала жадно, нервно откусывать куски. Я молча достала свой горячий контейнер, взяла ложку и села напротив.
- А ты чего молчишь? - Олеся шмыгнула носом, глядя на мое спокойное лицо. - Хотя, чего тебе говорить. Как же я тебе завидую, Анфиса. Твой Валька - золото, а не мужик. Интеллигент, руки откуда надо растут, эстет. Пьет только по праздникам, да и то дорогой коньяк. Как за каменной стеной живешь. Ни нервов, ни грязи этой бытовой. Идеально.
В эту секунду кусок мяса, который я только что проглотила, встал поперек горла. Внутри образовался сухой, жесткий ком, намертво перекрывший доступ воздуху. Я смотрела на расплывшееся от слез лицо Олеси, на крошки печенья на ее подбородке. Мне безумно хотелось истерично усмехнуться. Хотелось сказать ей прямо сейчас, что мой идеальный эстет с золотыми руками вчера вечером брезгливо перешагнул через раздавленные пирожные и ушел к молодой девке, потому что от меня, видите ли, пахнет старостью и уютом.
Одно мое слово, одна короткая фраза - и я получу целый вагон сочувствия. Олеся бросится меня обнимать. Завтра вся поликлиника будет шептаться за моей спиной, глядя на меня с приторной жалостью, как на побитую старую собаку. Люди любят чужие трагедии, они позволяют им чувствовать себя лучше на фоне собственного болота.
Но моя внутренняя гордость оказалась прочнее бетона. Я не позволю сделать из своей рухнувшей жизни дешевый сериал для чужих обеденных перерывов. Я с трудом протолкнула спазм в горле, сделав глоток остывшего чая.
- У каждого своя жизнь, Олеся, - ровно, без единой эмоции ответила я, аккуратно промокая губы бумажной салфеткой. - Чужая семья - потемки. Доедай печенье и иди работай. У тебя там в коридоре три гипертоника в очереди сидят, давление себе накручивают.
Она обиженно поджала губы, но спорить не стала. Я закрыла пустой контейнер и вышла из подсобки, держа спину так прямо, словно к позвоночнику привязали стальной прут.
Смена закончилась в восемь вечера. Поликлиника стремительно пустела. Стихали голоса в коридорах, хлопали тяжелые входные двери, уборщицы гремели металлическими ведрами на нижних этажах. Я осталась в своем кабинете одна, методично заполняя журналы расхода медикаментов.
Когда гудение последней кварцевой лампы отключилось, на кабинет опустилась глухая тишина. И эта тишина внезапно оказалась точной, пугающей копией вчерашней. Мой мозг, уставший держать круговую оборону весь день, дал микроскопическую трещину.
Ольфакторная память сработала с безжалостной физиологической точностью. Мне вдруг показалось, что воздух в стерильном, пахнущем лекарствами кабинете изменился. Я отчетливо, до спазма в желудке, почувствовала тяжелый, сладковатый запах амбры, горького миндаля и дорогой фабричной кожи. Запах чужого парфюма. Запах женщины, которая вчера разрушила мой дом, даже не переступая его порога.
Этот запах был иллюзией, сбоем нейронов, но он физически душил меня. Мне не хватало кислорода.
Я резко встала из-за стола. Подошла к шкафу с хозяйственным инвентарем. Достала жесткую тканевую ветошь и пластиковую бутыль с мощным дезинфицирующим раствором. Я щедро, не жалея концентрата, плеснула синеватую жидкость прямо на ткань. Едкий химический запах мгновенно ударил в нос, вышибая невольные слезы.
Я подошла к идеальному, чистому манипуляционному столику из нержавеющей стали и начала его тереть. Я давила на ткань с такой силой, что металлические колесики столика жалобно заскрипели по кафельному полу. Я вычищала и без того безупречную поверхность. Я терла стекло медицинских шкафов, фаянсовую раковину, холодный подоконник. Мое дыхание сбилось, лоб покрылся испариной. Костяшки пальцев побелели от напряжения.
Это был мой немой крик. Мой способ бить посуду. Я стирала невидимую грязь, пытаясь вытравить из памяти звук застегивающегося чемодана и холодный, оценивающий взгляд Валентина.
Я остановилась только тогда, когда мышцы плеч свело тугой судорогой, а в носоглотке стоял стойкий, обжигающий запах хлора и спирта. Чужой парфюм был уничтожен. Воздух снова стал моим. Я бросила грязную ветошь в специальный желтый контейнер для утилизации, тяжело опираясь руками о край раковины. Грудная клетка ходила ходуном. Я подняла глаза и посмотрела на свое отражение в узком зеркале. Суровое лицо, плотно сжатые тонкие губы, ни потекшей туши, ни красных глаз. Я в порядке. Я справлюсь.
Сняв халат и переодевшись в свою одежду, я спустилась на первый этаж к регистратуре. В холле пахло старой бумагой и уличной сыростью. Медрегистратор Маша, молоденькая девчонка в очках на пол-лица, уже застегивала куртку.
- Анфиса Андреевна, подождите, - окликнула она меня, протягивая напечатанный лист формата А4. - Чуть не забыла. Завтра с утра у вас забор крови на дому. Три адреса. Тяжелые лежачие больные, участковый только что карточки на стол скинул.
Я молча взяла лист, пробегая глазами по черным строчкам. Мой взгляд мгновенно зацепился за первую позицию в списке.
Улица Купеческая, дом четырнадцать. Бороздова Зоя Ильинична, 82 года. Диагноз: хроническая сердечная недостаточность, терминальная стадия.
Я знала эту старуху. Весь поселок знал Зою Бороздову, бывшую учительницу истории и краеведения. У нее был тяжелый, скандальный характер и колючий взгляд, от которого не могла укрыться ни одна ложь. Она видела людей насквозь, препарируя их слабости. Я аккуратно свернула лист вчетверо и спрятала его в глубокий карман куртки.