Страница 6 из 81
- Качество у нее, - фыркнула Зоя Ильинична, и тут же зашлась сухим, лающим кашлем. Я терпеливо переждала приступ, надежно фиксируя иглу в вене, чтобы не проколоть сосуд насквозь. - Ты, Анфиса, заржавела в своем идеальном браке. Выстроила себе хрустальный дворец из накрахмаленного постельного белья и правильных ужинов, а Валька твой взял и ушел к молодой. И правильно сделал, если честно. Человеку живое нужно, а не музей быта.
Кровь набралась до нужной отметки. Я отсоединила пробирку, аккуратно перевернула ее пару раз, чтобы реактив смешался, и отложила в лоток. Затем, не вынимая иглы-бабочки из вены, присоединила шприц с мочегонным препаратом. Начала давить на поршень очень медленно, миллиметр за миллиметром, чтобы не спровоцировать резкое падение артериального давления.
Во мне начало подниматься плотное, темное раздражение. И это было хорошо. Это было прекрасно. Злость разгоняла застоявшуюся кровь, вытесняя липкую, парализующую апатию. Злость означала, что я еще способна что-то чувствовать, кроме глухой тоски по предавшему меня мужу.
- Вы переходите границы, - мой голос стал жестким, почти ледяным. - Я пришла сюда поддерживать ваше сердце, а не выслушивать краеведческий анализ моей рухнувшей семьи.
- А ты не злись. Ты слушай, - Зоя Ильинична смотрела на меня в упор, ее колючий взгляд не мигал, впиваясь в мое лицо. - Жалость к себе - это гниль, Анфиса. Самая настоящая, вонючая гниль. Я видела сотни таких брошенок на своем веку. Как только мужик за порог - они превращаются в живые трупы. Ходят по нашим улицам, бряцают своими прошлыми обидами, как каторжники цепями. Ищут, кто бы их выслушал да по головке погладил. Если ты сейчас начнешь упиваться тем, как с тобой несправедливо поступили, если закроешься в своей стерильной квартирке и будешь каждый вечер рыдать над его брошенным свитером... ты сдохнешь раньше меня. Просто дышать не перестанешь, а внутри сгниешь.
Поршень шприца с тихим пластиковым стуком уперся в основание. Я прижала к месту прокола стерильный спиртовой тампон и быстрым, выверенным движением вытянула иглу.
- Согните руку в локте и подержите пять минут, - скомандовала я, отворачиваясь к табурету, чтобы сбросить использованный шприц и систему в специальный желтый контейнер для отходов.
Мои движения были резче и угловатее обычного. Замки медицинского чемоданчика щелкнули с оглушительным, злым звуком. Старуха была права, и именно эта безжалостная, хирургически точная правота бесила меня больше всего на свете. Она препарировала мое состояние без капли анестезии. Я действительно весь вчерашний день и сегодняшнее утро балансировала на самом краю этой злосчастной жалости. Я чувствовала себя выброшенной на обочину, списанной в утиль, потерявшей срок годности вещью.
Я выпрямилась, одернула голубую блузу и взяла чемоданчик за удобную пластиковую ручку. Пробирку с кровью я надежно спрятала в транспортировочный штатив.
- Лекарство подействует минут через двадцать. Дышать станет заметно легче. Завтра к вам снова придет участковый терапевт. До свидания, Зоя Ильинична.
Я уже развернулась, чтобы пойти к выходу, когда за спиной раздался шорох накрахмаленных простыней. Старуха с неимоверным усилием оторвала сутулую спину от подушек. Она подняла свою деформированную полиартритом правую руку и вытянула кривой указательный палец.
Вектор ее жесткого жеста указывал ровно в противоположный угол комнаты. На тот самый массивный, потемневший от времени дубовый шкаф.
- Ты придешь сюда снова, Анфиса, - ее голос упал до сиплого шепота, но в тишине комнаты каждое слово прозвучало весомо, как глухой удар топора по дереву. - Только чемоданчик свой медицинский дома оставишь. Он тебе больше не понадобится. Придешь за тем, что лежит там.
Она тяжело откинулась обратно на жесткие подушки и отвернулась к стене. Ее грудная клетка ходила ходуном, пытаясь захватить побольше воздуха. Этот короткий разговор забрал у нее слишком много кислорода.
Я не стала задавать вопросов. У меня не было на это ни душевных сил, ни желания. Пациентке теперь требовался абсолютный покой, а мне нужно было срочно уйти от этого сканирующего взгляда, пока моя внутренняя броня не треснула по швам.
Я вышла в холодные, пахнущие сыростью и старым деревом сени. Поставила чемоданчик на скрипучую деревянную скамью. Сняла с вешалки свою плотную куртку и накинула ее на плечи, ежась от резкого перепада температур. Мои руки машинально потянулись к боковому карману, где лежала стопка амбулаторных карт на сегодняшнее утро.
Я нашла тонкую серую тетрадь с выцветшей надписью «Бороздова З.И.». Достала шариковую ручку. Щелкнула кнопкой. Привычным, убористым медицинским почерком вписала дату, время визита, факт забора крови и название введенного диуретика.
В графе «статус пациента» моя ручка замерла на секунду. Я посмотрела на серую, шершавую бумагу и вывела три коротких слова: «Состояние стабильно тяжелое».
При каждом выдохе изо рта вырывалось облачко белого пара. Я смотрела на эту фразу, написанную синими чернилами. Горькая, сухая ирония ситуации заставила меня криво, невесело усмехнуться. Этот официальный медицинский статус прямо сейчас идеально описывал не только задыхающуюся старую учительницу за бревенчатой стеной. Он безошибочно описывал мою собственную жизнь. Стабильно. Тяжелое.
Я убрала карточку обратно в карман и толкнула тяжелую входную дверь. Утренний морозный воздух ударил в лицо, заставив глубоко вдохнуть. Раздражение на злую краеведку начало постепенно растворяться в этом холоде, оставляя после себя странное, звенящее послевкусие. Глубоко внутри, под слоями обиды на предавшего мужа и тяжелой профессиональной усталости, шевельнулась крошечная, совершенно нелогичная искра любопытства.
Я вспомнила этот уверенный жест кривого пальца. Что могло лежать в этом старом дубовом шкафу, ради чего мне придется вернуться в этот пропахший увяданием дом, оставив свою привычную медицинскую броню за порогом?