Страница 49 из 81
Глава 22: Запах старого дерева
Глава 22: Запах старого дерева
Монотонный, натужный скрип старых резиновых дворников, размазывающих потоки ледяного дождя по лобовому стеклу УАЗа, работал как гипнотический метроном. Трехкилометровый пеший марш по темной, разбитой лесовозной колее остался позади, слившись в памяти в единое, выматывающее грязевое пятно. Мы добрались до оставленной на опушке машины уже в полной темноте и теперь ехали на кордон.
Я сидела на пассажирском сиденье, привалившись виском к дребезжащему боковому окну, и смотрела на свои руки, неподвижно лежащие на коленях. Наспех намотанная еще там, на болоте, марля давно пропиталась сукровицей, серой сланцевой пылью и грязью. Бинты подсохли и превратились в жесткий, стягивающий панцирь, который отзывался тупой, дергающей болью при малейшем шевелении пальцев.
В кабине внедорожника густо пахло мокрой собачьей шерстью - Буран тяжело дышал на заднем сиденье, свернувшись плотным клубком. Этот запах смешивался с едким дизельным выхлопом и сухим жаром от раскаленного пластика старой советской печки, которая изо всех сил пыталась прогнать въевшуюся в наши кости осеннюю сырость.
Мы молчали. На пустые разговоры просто не осталось физических сил. Я скосила глаза на Славу. Инспектор вел машину уверенно, переключая тугие передачи кондовым рычагом, но я видела, как плотно, до белых желваков, сжаты его челюсти. Он сидел неестественно прямо, стараясь ни на миллиметр не опираться на спинку водительского кресла. Тот отчаянный, силовой рывок на торфянике, когда он тащил на паракорде запаниковавшую Ингу из трясины, не прошел даром. Его старые протрузии и грыжи в пояснице снова напомнили о себе глухой, стягивающей болью. Слава не был неуязвимым супергероем из дешевых женских романов. Он был взрослым, измотанным мужчиной, чьи ресурсы сегодня были вычерпаны до самого дна.
Тяжелый металлический бампер УАЗа мягко ткнулся в высокую поленницу возле знакомой бревенчатой избы. Фары выхватили из мрака струи дождя, которые уже начали перемежаться с мелким, колючим снегом. Зима вступала в свои права.
- Приехали, - хрипло, прочистив пересохшее горло, бросил Слава и заглушил мотор.
Мы вывалились из теплой кабины прямо под ледяные плети осадков и в несколько быстрых, тяжелых шагов преодолели расстояние до крыльца. Внутри кордон встретил нас выстуженной, глухой темнотой.
Моя мышечная память, натренированная двадцатью пятью годами брака, сработала рефлекторно, в обход усталого мозга. Всю свою прошлую жизнь я суетилась, создавая Валентину комфорт: подавала ужины, включала свет, забирала из рук пальто. Я по инерции дернулась вперед, пытаясь нащупать на деревянном столе керосиновую лампу. Изрезанные ладони мгновенно отозвались такой слепящей, горячей вспышкой боли, что я тихо зашипела, прижав руки к груди. Я поняла, что не могу даже ухватиться за собачку молнии на собственной мокрой штормовке.
- Сядь. Я сам всё сделаю, - голос Славы прозвучал в темноте ровно и властно, пресекая мою суету.
Он не ждал от меня обслуживания. Он категорически не был тем самым инфантильным бытовым инвалидом, который теряется в пространстве без женской указки. Слава двигался в абсолютном мраке с экономной, математически выверенной грацией человека, который знает в этом доме каждую щепку. В воздухе сухо чиркнула спичка, на секунду выхватив из темноты его красное, обветренное лицо. Загорелся желтый фитиль лампы. Затем инспектор тяжело опустился на колени перед массивной кирпичной печью-буржуйкой. Сухая береста, уложенная под березовые поленья, занялась мгновенно, жадно затрещав и выбрасывая снопы искр.
Спустя пятнадцать минут ледяная сырость в избе начала отступать, сдаваясь под напором открытого огня. Пространство заполнилось густым, смолистым запахом старого дерева, нагретого чугуна и сушеных трав, пучками висящих под потолком. Это был кардинально другой, непривычный мне уют. Он не имел абсолютно ничего общего с вылизанной до стерильности квартирой Инги или с моим идеальным, натертым пчелиным воском паркетом. Это было базовое, честное первобытное тепло, которое просто спасало жизнь.
Я тяжело опустилась на застеленный сукном деревянный топчан и потянулась к ногам. Расшнуровать жесткие треккинговые ботинки изрезанными пальцами оказалось той еще задачей, но я справилась. Стянув тяжелый нубук, я блаженно вытянула ноги в толстых термоносках, позволяя ступням дышать. Кевларовая шнуровка отработала на отлично - мой некогда травмированный голеностоп слегка ныл от чудовищной дневной перегрузки, но связки держали сустав монолитно, без единого намека на отек.
На печи недовольно зазвенел крышкой старый металлический чайник. Я подтянула к себе свой штурмовой рюкзак, стоящий на полу, и, кривясь от стреляющей боли в ладонях, вытащила плотный зип-пакет с медицинской аптечкой.
- Давай сюда, - Слава подошел, мягко, но непреклонно забрал у меня пакет и сел напротив, придвинув табурет вплотную к моему топчану. - Командуй, старшая сестра. Сам я твои хитрые хирургические пластыри клеить не умею.
Никакой киношной магии или романтического, безболезненного сшивания ран ржавой иголкой не последовало. Началась сухая, жестокая полевая медицина.
- Сначала перекисью. Размочи бинты, иначе отдерем вместе с кожей, - скомандовала я, вытягивая руки вперед.
Слава обильно смочил марлю. Перекись водорода зашипела, вспениваясь грязной белой шапкой. Он аккуратно, миллиметр за миллиметром снимал присохшую ткань, не делая резких движений. Я стиснула зубы до скрежета в челюстных суставах, чувствуя, как холодный воздух обжигает открытые, глубокие порезы от сланцевой породы. Затем инспектор щедро залил раны раствором хлоргексидина. Антисептик безжалостно вымывал из тканей каменную пыль и болотную грязь.
- Терпи, Спицына. Заражение нам тут ни к чему, - тихо приговаривал он. Его большие, огрубевшие пальцы, способные одним ударом свалить браконьера, сейчас работали с удивительной, ювелирной осторожностью хирурга.
Я подсказывала, как правильно наложить стрипы - тонкие стягивающие полоски. Слава послушно сближал разошедшиеся края кожи, фиксируя их намертво поперечными пластырями, а затем закрывал всё это чистым, тугим слоем белого бинта.
Когда с моими руками было покончено, он попытался убрать аптечку, но я не позволила ему встать.
- Теперь твоя очередь, Донцов. Показывай ладони, - я кивнула на его руки.