Страница 50 из 81
Он попытался отмахнуться, спрятав кисти, но я смотрела на него жестко и требовательно, не моргая. Он тяжело вздохнул и сдался, раскрыв ладони под светом керосиновой лампы. Я внутренне содрогнулась. Кожа на его руках была содрана до кровавого мяса - это были жестокие, глубокие ожоги трения. Последствия того момента, когда он голыми руками, без перчаток, тянул намокший паракорд, выкорчевывая тяжелую Ингу из трясины.
Мои забинтованные пальцы были непослушными, повязки мешали мелкой моторике, но я методично, с привычной профессиональной дотошностью густо смазала его раны мазью с антибиотиком и наложила повязки. Это был странный, тихий танец заботы двух взрослых, изломанных жизнью людей. Никто не ныл, никто не строил из себя слабую жертву обстоятельств. Мы просто молча чинили друг друга, латая поврежденные оболочки.
Слава убрал остатки медикаментов обратно в пакет, ополоснул руки над жестяным умывальником в углу избы и заварил чай. Он поставил две горячие эмалированные кружки на край деревянного стола. Мы сидели рядом, плечом к плечу, глядя на открытую дверцу печи, где ровно и жарко пульсировали рубиновые угли. За окном неистовствовал ветер, бросая пригоршни мокрого снега в мутное стекло.
- Конкурентов у нас больше нет, - произнес Слава, не отрывая взгляда от огня. Голос его звучал ровно и глухо. - Девчонка в этот лес больше ни ногой, у нее теперь психологическая травма на всю оставшуюся жизнь. Мишка-Рваный тоже в ту сторону не сунется, он свой задаток отработал и сейчас где-нибудь водку глушит. Завтра выспимся, выйдем засветло и возьмем заимку в абсолютно спокойном темпе. Без сыпухи, беготни и надрывов.
- Да, - коротко согласилась я, обхватывая кружку забинтованными ладонями. Нагретый металл приятно грел озябшую кожу сквозь слои марли.
Повисла плотная, густая тишина. Она совершенно не давила на барабанные перепонки, в отличие от той оглушающей, ядовитой пустоты, которая поселилась в моей квартире после ухода Валентина. В этой лесной тишине было комфортно, безопасно дышать.
Слава медленно повернул голову и посмотрел на меня. Его выцветшие, серые глаза с сеткой глубоких морщин в уголках внимательно изучали мое лицо. Обветренное, без грамма макияжа, с покрасневшим носом и растрепавшимися седыми прядями, навсегда выбившимися из моего строгого поликлинического пучка. Затем он перевел взгляд на мои руки, лежащие на коленях. Белые медицинские бинты резко, тревожно выделялись на фоне темной мембранной ткани брюк.
Он не стал произносить пошлых комплиментов о моей смелости или женской красоте. Не стал жалеть меня вслух или говорить красивые, пустые слова, которые обычно произносят в дешевых мелодрамах. Мужчины его склада вообще не тратят слова впустую, они доказывают всё действием.
Слава подался вперед. Он медленно, очень бережно накрыл мою правую ладонь своей большой, перебинтованной рукой. А затем он просто опустил голову. Его жесткая борода чуть кольнула мою кожу. Он прижался сухими губами к моему запястью, прямо там, где заканчивался край жесткого хирургического бинта. Туда, где под тонкой кожей ровно и сильно бился мой пульс.
Внутри меня словно с оглушительным звоном оборвался натянутый до предела стальной трос.
Всю мою сознательную жизнь Валентин воспринимал мои руки исключительно как должное. Как удобный, функциональный инструмент, который бесперебойно гладит идеальные стрелки на его шерстяных брюках, вымешивает тугое тесто для пельменей и содержит его хрупкий эстетский мир в стерильной больничной чистоте. Он брезгливо отказался от меня, потому что эти руки покрылись возрастными пигментными пятнами и перестали вписываться в его иллюзию вечной молодости.
А человек, сидящий сейчас рядом со мной в пропахшей дымом избе, целовал мои изрезанные, испачканные руки с абсолютным, безоговорочным мужским уважением. Он целовал мою стойкость. Мою способность не сдаться на сланцевом обрыве, когда камни уходили из-под ног. Мою внутреннюю силу, которую я сама в себе так долго и тщательно хоронила под слоем правильного быта.
В этот короткий, обжигающе честный момент фантомная боль от ампутированного двадцатипятилетнего брака, которая всё еще тлела где-то на задворках моего сознания, исчезла окончательно. Выветрилась, как угарный газ через открытую форточку. Я почувствовала себя не брошенной пенсионеркой, не процедурной медсестрой и не удобной бытовой функцией. В свои шестьдесят лет я почувствовала себя живой, желанной и настоящей Женщиной.
Я не отдернула руку. Я не стала смущенно прятать взгляд. Я просто закрыла глаза, позволяя этому горячему, живому теплу проникнуть в самую кровь и раствориться в ней.
Слава мягко отстранился, задержав долгий взгляд на моем лице, и чуть заметно, одними уголками губ улыбнулся в усы. Без суеты, не нарушая возникшей гармонии неловкими движениями или лишними разговорами, он поднялся со скамьи.
- Тебе надо поспать, Анфиса. Завтра будет финиш, - его голос прозвучал низко и хрипловато.
Он развернул на широком деревянном топчане чистый, толстый зимний спальник, молча уступая мне самое теплое место у печи, а сам бросил туристическую пенку прямо на дощатый пол, в дальнем, более прохладном углу избы. Буран тут же свернулся калачиком у его ног, тяжело вздохнув во сне.
Я легла поверх спальника, даже не снимая флисовой кофты. Тело равномерно гудело от перенесенных за день чудовищных нагрузок, но это была правильная, благостная усталость. Слава наклонился и задул керосиновую лампу. Изба погрузилась в мягкий, бархатный полумрак, освещаемый лишь неровными оранжевыми отблесками из поддувала печи.
Шум дождя по крыше работал как мощное природное снотворное, но я не торопилась проваливаться в темноту.
Превозмогая тупую боль в перебинтованных пальцах, я потянулась к своему рюкзаку, стоящему на полу у изголовья. Осторожно, чтобы не шуршать застежками, расстегнула боковой карман и вытащила плотный влагозащитный пакет. Мои пальцы нащупали сквозь пластик хрупкую, столетнюю кальку Зои Бороздовой.
Я лежала на спине, прижимая пакет к груди. Завтра утром, когда этот ледяной дождь закончится, мы преодолеем последние километры тайги. Мы вскроем тайну легендарного мастера, которую мой бывший муж маниакально искал десятилетиями. Но теперь я делала это не ради того, чтобы отомстить Валентину. Не ради того, чтобы утереть нос его алчной, пластиковой любовнице, которая сейчас дрожит от холода и унижения в своем внедорожнике на пути в город.