Страница 18 из 81
Он наклонился, взял меня за левое предплечье и одним мощным, неотвратимым рывком поставил на ноги. Мир перед глазами опасно качнулся и поплыл. Правая нога, даже туго зафиксированная, взорвалась тупой, горячей болью при малейшем опускании вниз.
- Здоровую руку мне за шею. И держитесь крепко. Не стесняйтесь.
Я послушно закинула левую руку на его широкие плечи. Слава жестко, по-хозяйски обхватил меня за талию, прижимая к своему боку. Мы превратились в неуклюжий, тяжело дышащий механизм.
- Пошли. На левую стопу опираетесь, правую держите на весу, - скомандовал он.
Подъем из оврага превратился в изощренную, бесконечную пытку. Мышцы здоровой левой ноги забились молочной кислотой уже через пять минут. Влажная глина скользила под подошвой. Я задыхалась, фактически повиснув на инспекторе. При каждом неловком рывке мое плечо впечатывалось в его грудь. От его плотной штормовки густо пахло костром, древесной смолой, застарелым потом и горькой хвоей.
Этот запах был невероятно настоящим. Физиологичным. Он так разительно отличался от стерильной чистоты моей квартиры и от холодного, нишевого парфюма Валентина. Мой бывший муж падал в обморок от пятнышка на манжете, он прятался от увядания в дорогой эстетике. А человек, который сейчас молча тащил меня по крутому склону, был самой этой жизнью - грубой, тяжелой, не прощающей ошибок, но дающей твердую опору.
- Дышим ровно, Анфиса. Не загоняем сердце, - глухо произнес Слава над моим ухом, чувствуя, как я начинаю тяжело оседать вниз. - Еще метров триста до старой колеи, там рельеф пойдет ровнее.
Тайга вокруг нас окончательно погрузилась в чернильный, непроницаемый мрак. Только узкий луч фонаря, который Слава держал в свободной руке, выхватывал мощные стволы сосен. Ветер заметно усилился, раскачивая верхушки деревьев с монотонным, глухим гулом. Я до скрипа стиснула зубы, заставляя себя делать следующий прыжок на левой ноге. Сумка с термосом тяжело била меня по бедру.
Мы наконец-то выбрались из зарослей жесткого кустарника на ровную поверхность. Это была та самая старая лесовозная просека, по которой я так уверенно шагала днем. Земля здесь была тверже и надежнее. Я с огромным облегчением выдохнула, решив, что самое страшное уже позади и совсем скоро я окажусь в теплом салоне машины.
Но внезапно лайка, бежавшая в десятке метров впереди нас, остановилась как вкопанная.
Буран не залаял. Собака просто замерла, опустив тяжелую морду к земле. Шерсть на ее загривке встала жестким, агрессивным гребнем. Из собачьей пасти вырвался низкий, клокочущий, угрожающий звук, который перекрыл даже шум ветра.
Слава мгновенно, без предупреждения погасил фонарь.
Нас накрыла абсолютная, слепая темнота. Инспектор железной хваткой вжал меня спиной в шершавую кору огромного кедра, полностью закрыв своим телом. Его тяжелая ладонь легла мне на рот, жестко приказывая молчать. Я замерла, боясь даже сделать вдох. Боль в ноге разом отошла на второй план, вытесненная резким выбросом ледяного адреналина.
Ветер в кронах сменил направление, дунув нам в лица.
Сквозь привычный запах мокрой древесины я вдруг отчетливо, до тошноты ярко почувствовала новый аромат. Он накатил плотной, враждебной волной. Это был резкий, сладковато-металлический запах свежей крови. Он смешивался с едким дымом дешевых сигарет.
Слава медленно, стараясь не шуметь курткой, потянул свободную руку за спину, туда, где на плечевом ремне висел тяжелый охотничий карабин.
Впереди, сквозь монотонный шум тайги, раздался влажный звук рвущегося мяса, тихий звон стекла и грубый, пьяный мужской смех. Кто-то находился на просеке, прямо на нашем пути к спасительной машине. И судя по густому запаху крови, эти люди пришли в закрытый сектор тайги вовсе не за осенними грибами.