Страница 17 из 81
Глава 8: Человек с ружьем
Глава 8: Человек с ружьем
- Замерла. И руки держи так, чтобы я их видел.
Голос прозвучал из кромешной темноты резко, сухо, как хлесткий щелчок кнута. В ту же секунду прямо мне в лицо ударил ослепительно белый, плотный луч тактического фонаря. Он выхватил из сумерек только кусок влажного мха перед моим носом и ободранную, скользкую кору поваленного дерева. Справа раздалось низкое, вибрирующее рычание. Собака. Крупная, судя по густоте и вибрации звука.
Мое сердце, и без того тяжело колотившееся от боли в подвернутой ноге, совершило кульбит и ухнуло куда-то под ребра. Животный, первобытный страх на долю секунды перекрыл кислород. Я лежала в грязи на дне оврага, чувствуя, как ледяная влага земли пропитывает вельвет брюк, добираясь до самой кожи. Но годы работы в медицине, где паника и суета часто означают смерть пациента, взяли свое. Мозг сработал как идеальный, отлаженный предохранитель. Я не завизжала. Не закрыла лицо руками в истерике. Я просто зажмурилась от слепящего света и медленно, чтобы не провоцировать зверя резкими движениями, приподняла грязные, ободранные ладони над землей.
Воздух вокруг мгновенно изменился. Запах прелой осенней листвы и сырой грибницы перебило тяжелым, густым ароматом ружейной смазки, влажной собачьей шерсти и крепкого табака.
Луч фонаря дернулся и опустился ниже, скользнув по моей испачканной утепленной куртке, по серому свитеру, заляпанному рыжей глиной, и наконец остановился на ногах. Мужчина сделал шаг вперед. Хруст веток под его массивными ботинками прозвучал в тишине тайги оглушительно.
- Буран, свои, - коротко бросил он собаке. Рычание тут же оборвалось.
Свет фонаря сфокусировался на моей правой ступне. На том самом модельном кожаном полусапожке с устойчивым, но абсолютно городским каблуком, который сейчас неестественно вывернулся под углом. Возникла тяжелая, плотная пауза. Я физически ощущала, как человек за фонарем сканирует картину и делает выводы.
- Вячеслав Донцов, старший лесинспектор, - голос мужчины стал еще более глухим и колючим, полным нескрываемого, холодного раздражения. - Вы вообще в своем уме, женщина? За грибами на ночь глядя собрались? В закрытый сектор настила? Да еще в модельной обуви. Если бы Буран след не взял, вы бы до утра тут не дотянули. Температура падает. Сердце бы встало от переохлаждения часам к четырем ночи. Замерзли бы тихо, как птичка.
Его слова били наотмашь, жестоко и снайперски точно. Моя гордыня, взращенная ночной исступленной лепкой пельменей и отчаянным желанием доказать бывшему мужу свою независимость, сейчас корчилась на сыром мху, как раздавленный ботинком червь. Инспектор был абсолютно прав. Я повела себя как непроходимая, самонадеянная городская дура.
Но именно эта мужская грубость сработала лучше любого нашатырного спирта. Она начисто выжгла остатки жалости к себе. В поликлинике врачи часто смягчают диагнозы, сюсюкают с пациентами, здесь же была голая, отрезвляющая правда. Я сглотнула вязкую слюну, прочистила пересохшее горло и заставила себя сесть прямо, тяжело опираясь левой рукой о корень.
- Анфиса Спицына, - мой голос прозвучал сухо, по-деловому, без единой слезливой или виноватой ноты. - Я медик. Тридцать лет стажа в процедурном кабинете. У меня тяжелое растяжение голеностопа, по симптоматике подозреваю частичный разрыв внешних связок. Отек нарастает стремительно. Опора на стопу невозможна физически, сустав не удержит вес. Мне нужна тугая фиксирующая повязка, иначе я не смогу двигаться даже с вашей помощью.
Луч фонаря метнулся обратно к моему лицу. Вячеслав молчал несколько секунд. Видимо, он ожидал истерики, женских слез, путаных оправданий или классического обморока, но никак не сухой клинической сводки от взлохмаченной женщины с растрепавшимся седым пучком на затылке.
- Буран, сидеть, - наконец скомандовал он.
Инспектор с силой воткнул рукоять мощного фонаря прямо в мягкую землю так, чтобы свет рассеивался по дну ложбины, и скинул с одного плеча тяжелый, выцветший брезентовый рюкзак. Он опустился передо мной на одно колено. В тусклом желтоватом свете я разглядела крупное, обветренное до цвета красного кирпича лицо с густой русой бородой и глубокими, въевшимися морщинами у глаз. В его движениях не было никакой суеты.
- Потерпите, Анфиса-медик. Сейчас будет очень больно, - предупредил он, доставая из бокового кармана рюкзака армейскую аптечку.
Он жестко взялся за мою правую ногу. Его ладони были большими, огрубевшими от физического труда, но двигались на удивление уверенно. Попытка расстегнуть молнию на сапожке ожидаемо провалилась - сустав распух до состояния каменной колодки, намертво заклинив натянувшуюся кожу.
- Режу, - констатировал Слава.
В его руке тускло блеснуло широкое лезвие охотничьего ножа. Одним коротким, выверенным движением он вспорол хорошую итальянскую кожу от голенища до самого носка. Дорогая обувь с влажным звуком разошлась, высвобождая зажатую, пульсирующую ногу. Я судорожно втянула ледяной воздух сквозь плотно сжатые зубы, чтобы не застонать. Когда его пальцы легли на сустав для предварительной пальпации, по нервным волокнам до самой макушки ударила слепящая, режущая электрическая дуга. Лоб мгновенно покрылся липкой холодной испариной.
- Терпим. Деформации нет, кость цела, - пробормотал он, разматывая широкий эластичный бинт. - Восьмерку наложу прямо поверх носка, грязь потом в поселке отмывать будете.
Пока он методично, с нужным, жестким натяжением бинтовал мою лодыжку, я потянулась к своей холщовой сумке-шопперу, валявшейся рядом в папоротнике. Грязными, дрожащими пальцами я расстегнула молнию. Нащупала гладкий бок металлического термоса. Рядом лежал плотный пластиковый зип-пакет с экстренной аптечкой, парой шприцев и ампулами, который я сунула на дно перед самым выходом исключительно по старой врачебной привычке. Затем проверила внутренний карман - старая калька с нарисованным крестиком у заимки была на месте, сухая и невредимая. Я подняла разрезанный, измазанный в глине правый ботинок и сунула его в сумку, отгородив от термоса полиэтиленовым пакетом. Не хватало еще оставлять за собой мусор в лесу.
- Готово, - Слава надежно закрепил край бинта металлической скобкой. Убрал остатки аптечки в рюкзак и поднялся во весь свой немалый рост. - Мой УАЗ километрах в двух отсюда, на старой просеке. Нести я вас на руках не смогу при всем желании, у самого спина сорвана десять лет назад. Пойдем на трех ногах.