Двенадцать граней страха

За дверью завтрашний день шел в бой, обнаженный и бесстрашный. А я, детектив с кружевными сомнениями и твердым намерением восстановить баланс, готовилась к самому сложному броску в своей карьере: не костей, а собственной совести и профессиональной чести. Но в глубине подсознания я уже знала: любое решение, принятое завтра на закате на Ольховой, 17, навсегда изменит судьбы тех, кто входит в этот круг. И больше не будет возврата.

А теперь у меня оставалось еще одно дело. Очень и очень важное.

Китайский квартал в Тарасове существовал только на бумаге, представляя собой несколько кварталов с азиатскими магазинами, ресторанчиками и квартирами, где обитали в основном студенты и бизнесмены из Поднебесной. Найти там определенного человека без точного адреса было задачей не из простых, но я не из тех, кто пасует перед трудностями.

В восемь утра я уже сидела за столиком в чайной «Золотой дракон» — скромном заведении с красными фонариками и меню, от которого настоящие китайцы, вероятно, схватились бы за голову. Этот ресторан выполнял важную функцию — служил своеобразной информационной биржей для китайской диаспоры.

К счастью, мне не пришлось тратить много времени на завтрак с безвкусным жасминовым чаем. Бывают дни, когда даже Вселенная работает на тебя. Именно такой день выдался сегодня.

Дверь чайной открылась, и внутрь вошел он — Чен Ли собственной персоной. Я никогда не видела его вживую, но узнала сразу по той фотографии в мастерской его отца. Высокий для китайца, стройный, с выразительными скулами и безукоризненной осанкой. Одет просто, но со вкусом — темные джинсы, белая рубашка и легкий серый пиджак. Его глаза — настоящее оружие: глубокие, внимательные, со странной смесью усталости и интеллекта. Глаза человека, повидавшего то, что никому видеть не следовало.

Он сел за дальний столик, заказал что-то у хозяйки заведения и углубился в чтение книги, которую достал из сумки. Я наблюдала за ним исподтишка, делая глоток за глотком своего остывшего чая. Внешность обманчива — эту истину я выучила давно и хорошо. Красивые люди убивают с той же легкостью, с какой улыбаются.

Я надела очки, расплатилась и, словно случайно проходя мимо его столика, «споткнулась». Книга, которую я держала, с идеальной траекторией приземлилась прямо на его стол.

— О, извините, пожалуйста, — пробормотала я с нарочитым смущением.

Чен поднял голову, и наши взгляды встретились. Секунда, две, три.. Он изучал меня с профессиональной тщательностью, словно оценивал каждую деталь моего образа. Его лицо оставалось бесстрастным, но глаза.. его глаза на мгновение вспыхнули узнаванием.

«Он знает, кто я», — пронеслась в голове мысль. Вместо страха я ощутила острый азарт.

— Интересное совпадение, — произнес он на идеальном русском с легким акцентом, указывая на мою книгу. — «И-Цзин». «Книга Перемен».

Я изобразила удивление:

— Вы знаете эту книгу?

— Как можно не знать основу восточной философии? — Он улыбнулся уголком губ. — Присаживайтесь, если хотите. Утренний чай в одиночестве — печальная традиция.

Это было приглашение к игре. Я приняла его, не раздумывая.

— С удовольствием, — сказала я, садясь напротив. — Татьяна.

— Чен, — он слегка наклонил голову. — Хотя вы, скорее всего, уже это знаете.

Вот так, без прелюдий. Он обозначил позиции, и теперь мы могли начать наш танец — опасный, выверенный до миллиметра танец двух противников, уважающих интеллект друг друга.

— Знаю, — не стала отпираться я. — Как и то, что вы меня тоже узнали.

Он сделал глоток чая, не сводя с меня глаз.

— Частный детектив на службе у Василия Дорохова. Безусловно, ваше лицо стоило запомнить. — Он говорил спокойно, без тени агрессии или страха. — Полагаю, мой дневник оказался полезным?

Этот вопрос застал меня врасплох. Я не ожидала такой прямолинейности.

— Достаточно, чтобы понять суть вашего.. проекта.

— Проекта.. — он тихо рассмеялся. — Интересный выбор слова. Большинство назвали бы это местью или возмездием.

— А как бы назвали это вы?

— Восстановлением баланса, — без колебаний ответил он. — В природе все стремится к равновесию. И человеческие судьбы не исключение.

Официантка принесла ему чайник и чашку. Он жестом предложил мне разделить трапезу. Я кивнула, наблюдая, как уверенно и изящно его руки управляются с чайной церемонией.

— В дневнике вы упоминаете дом с красной крышей и белыми колоннами, — сказала я, принимая чашку из его рук. — Это особняк на Ольховой? Я права?

Чен поставил чайник и вновь посмотрел мне в глаза.

— «Когда стрела уже на тетиве, мудрый не обсуждает цель», — процитировал он. — Я думаю, вы прекрасно знаете ответ.

— И что произойдет завтра вечером?

— То, что должно произойти, — он отпил чай. — Круг замкнется. В том самом месте, где десять лет назад судьба сделала неожиданный поворот.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от страха перед этим человеком — от осознания его непоколебимой решимости.

— Вы убили Лаптева? — спросила я напрямик.

Чен помолчал, рассматривая узор на своей чашке.

— Вы задаете вопрос, на который не хотите знать ответ, — наконец произнес он. — Но если вам интересно мое мнение: некоторые люди умирают задолго до того, как перестает биться их сердце. Они убивают себя сами своими поступками.

— Философское оправдание убийства?

— Констатация факта. Каждый выбор имеет последствия. — Он поставил чашку на стол. — А вы знаете, что я сидел за преступление, которого не совершал?

— Да.

— Десять лет в колонии строгого режима за подделку антиквариата, которую я не делал. Десять лет за то, что осмелился быть сыном своего отца. — Его голос оставался спокойным, но пальцы на мгновение сжались в кулак. — Пока я был там, моя мать не выдержала позора и покончила с собой. Мой отец потерял все — репутацию, дом, коллекцию, здоровье — и тоже умер. А те, кто это организовал, продолжали жить, богатеть и наслаждаться украденными сокровищами.

Я молчала, давая ему возможность высказаться.

— Знаете, что самое интересное, Татьяна? — продолжил он. — Я мог бы просто убить их всех, когда вышел. Отомстить примитивно и быстро. Но это не вернуло бы справедливость. Это не заставило бы их по-настоящему заплатить.

— Поэтому вы выбрали более изощренный вариант? — спросила я. — Подмена артефактов, психологическое давление, медленное разрушение их жизней через суеверия?

Уголок его рта дрогнул в полуулыбке.