Страница 33 из 65
В девяносто шестом году было объявлено, что после успешных показов в Дублине и Лондоне «Принц Соларанда» отправится на Бродвей и Оливер проведет там с нами несколько недель. Я подумала: вот он, мой большой шанс. Первый сезон должен был длиться шесть месяцев с возможностью продления, если мы добьемся успеха. Я обязательно получу предложения в кино, мы с Оливером оставим наших супругов и в конце концов переедем в Лос-Анджелес и станем звездами Голливуда. Как Артур Миллер и Мэрилин Монро (если бы они жили долго и счастливо).
Оливера поселили в «Нью-Йорк Плазе» его американские издатели, собиравшиеся потрещать с ним и его агентом по поводу прав на экранизацию, а меня и некоторых других актеров разместили в каких-то убогих апартаментах в Ист-Виллидж. Кон, конечно, тоже хотел поехать. Мы никогда не были в Нью-Йорке. Я сказала, что в этом нет смысла – у меня не будет возможности проводить с ним время: первую неделю или две – репетиции, потом несколько недель предварительных показов и дальше пресс-конференция и восемь выступлений в неделю. Я знала, что и Элис не поедет. Она никогда не сопровождала Оливера в его рекламных турах. Такая домашняя птичка.
Несмотря на восторженные отзывы в Дублине и Лондоне, бродвейские продюсеры хотели внести некоторые изменения. Существенные изменения. Только пятеро из нас, участвовавших в оригинальной ирландской постановке, оставались в шоу. Кордебалет должен был стать полностью американским. Нам пришлось работать с новым американским режиссером Тагом Бломенфельдом. Эшлинг, наш ирландский режиссер, рвала и метала от ярости, но ее мнение ни в грош не ставилось, и она была вынуждена бессильно наблюдать, как Таг переделывает сцены и вносит совершенно ненужные изменения, чтобы как-то оправдать свой огромный гонорар. С Тагом мы не поладили с самого начала, вероятно, потому, что при первой встрече я приняла его за помощника костюмера и отдала ему свои колготки – отнести в корзину для белья. Он был оскорблен и не захотел отшутиться, как нормальный человек. Наши отношения становились всё хуже и хуже. Он пытался сокращать мои реплики и половину времени прятал мою героиню от зрителей за массивными декорациями. Пытался заставить меня петь финал в другой тональности, не подходившей моему голосу. Перед всем актерским составом сказал мне, чтобы я перестала «всё портить». Вот же говнюк.
Думаю, в труппе ходили слухи, что я встречаюсь с Оливером, и не то чтобы кто-то сказал мне это в лицо, но было несколько неприятных намеков и неловких пауз, когда мы вместе приходили в театр или репетиционный зал. Я горько жаловалась на изменения, которые вносил Таг, но Оливер парировал, что у него здесь никакого влияния нет и он ничего не может сделать.
Репетиционный период оказался напряженным, но время от времени нам удавалось урвать несколько часов вместе. Это были чудесные дни, и мы неплохо проводили время в обычных туристических развлечениях: Эмпайр-стейт, Рокфеллер-плаза, Гуггенхайм, Метрополитен, Фрик, катание в конном экипаже по Центральному парку.
Однажды вечером мы ужинали у Сарди. Оливер всегда умел подкупить метрдотеля, чтобы тот выделил нам хороший столик. Я была впечатлена. Потом заметила за соседним столиком Аль Пачино. Хотела подойти и представиться, но Оливер сказал, что мы должны оставить его в покое. Однако он поменялся со мной местами, чтобы я могла оказаться к Алю лицом. Я попыталась поймать его взгляд, но безрезультатно. Несколько раз выходила в дамскую комнату, чтобы пройти мимо него, но вынуждена предположить, что он просто не знал, кто я такая, хотя мое лицо было намалевано на плакате в натуральную величину всего в двух кварталах отсюда. Оливер находил всё это очень забавным. В конце трапезы, когда мы выходили из ресторана, метрдотель передал мне записку. Когда развернула ее, там было написано: «Рад тебя видеть, малышка. Желаю удачи с шоу! Аль». Я чуть не умерла и уже собиралась бежать обратно поблагодарить мистера Пачино, но Оливер наотрез отказался и много позже признался, что просто заплатил метрдотелю, чтобы тот написал записку. Я чувствовала себя немного глупо и поначалу разочаровалась, но, должна признать, это был добрый поступок. Именно таким человеком я и считала Оливера. Обаятельным и заботливым.
В компании Оливера было просто отлично. Он очень начитанный и знает буквально всё, так что скучный поход в художественную галерею мог превратиться в кучу ужасно интересных рассказов о биографиях художников или жизни во времена, когда была создана картина. Еще у него необычное чувство юмора, ну, и просто он выглядел как знаменитость. Швейцары и официанты всегда подчинялись ему. У него властный вид, необычный для ирландских мужчин. Уверенность.
Нью-Йорк – очень шумный город, полный жизни в ее лучших, худших и самых странных проявлениях. Считаю, было бы романтичней, если бы Оливер держал меня за руку или что-то такое, но он никогда не отличался сентиментальностью и проявления нежности оставлял за дверью спальни.
Я пыталась поближе узнать его во время наших прогулок, расспрашивала о детстве или семье, но он менял тему или отвлекался, и у меня сложилось отчетливое впечатление, что Оливер не любит распространяться о своем прошлом. К моему раздражению, он довольно много говорил об Элис – как великолепны ее иллюстрации, сколько усилий она прилагала, чтобы углубить свои кулинарные познания, о том, как она уважала его и всегда советовалась, прежде чем сделать крупную покупку. Очень бесило, что он мог петь ей дифирамбы и жадно целовать меня одновременно. Я никогда раньше не встречала человека, который таким бесчувственным образом объединял бы различные части своей жизни. И всё же он был чертовски привлекателен. Я прикусила язык и согласилась с тем, какое необычайное сокровище его Элис, закинув ноги Оливеру на плечи.
Чем ближе к премьере, тем становилось сложнее. После первого предварительного прогона все мои сцены в первом акте, кроме одной, были вырезаны, как и большое сольное выступление после антракта. Маркус, игравший Смехорожа, получил совершенно новую песню, и первый акт должен был теперь заканчиваться каскадерской сценой с летающим креслом и спецэффектами вместо моего большого выхода с хором.
Я была в ярости. Ирландские продюсеры избегали меня и отказывались встречаться. Американцы вкладывали деньги и могли делать всё, что им заблагорассудится.