Под знаком совы

Она вышла медленно, будто не веря, что может просто так идти. На ней была та же одежда, в которой ее, видно, и забрали несколько дней назад — простые темные брюки и бежевый свитер, теперь мятые и безжизненные. Беременность на столь раннем сроке не была заметна, но и никакого свечения, никакой внутренней силы в ней не осталось. Она казалась меньше, чем обычно, съежившейся. Ее лицо было бледным и пустым, глаза смотрели куда-то внутрь себя, не видя окружающего. Она все еще была в состоянии глубокого шока, аффекта, хотя ее только что выпустили на поруки.

У меня перехватило дыхание. Я встала и, не в силах сдержаться, бросилась к ней, обвивая руками. Она слегка вздрогнула от прикосновения, затем ее тело медленно, с трудом откликнулось. Она обняла меня в ответ, и в этом объятии не было силы, лишь бесконечная, всепоглощающая усталость и потребность в опоре. Я чувствовала, как она тихо дрожит.

Подошла Мария, ее голос прозвучал тихо, но четко, возвращая нас в реальность коридора:

— Все прошло. Мера пресечения изменена на подписку о невыезде. Пока вы в городе, обязаны отмечаться. Связь держим, я созвонюсь с вами завтра утром, обсудим дальнейшие шаги. Постарайтесь отдохнуть. — Она посмотрела на Аню с редкой сухой теплотой.

Аня кивнула, не поднимая глаз. Мария кивнула мне и быстрым шагом направилась по коридору, растворяясь в служебной суете.

Я отстранилась, держа Аню за плечи, и посмотрела ей в глаза. Они были мутными, как запыленное стекло.

— Поедем ко мне, Ань? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и спокойно.

Она снова просто кивнула, без слов. Этот молчаливый кивок был страшнее любой истерики. Я взяла ее под руку, чувствуя, как она едва опирается на ноги, и повела к выходу.

Мы приехали ко мне домой в середине хмурого декабрьского дня. За окном царила серая мглистость, которая делала время суток почти неразличимым. Аня молча, словно сомнамбула, поплелась в душ. Я приготовила ей домашнюю одежду, заказала доставку легкого обеда. Мы поели в тишине под мерцание гирлянды на моей елке — в такой день ее свет был единственным источником чего-то, напоминающего уют.

И вдруг елка погасла. Полностью. Комната, и без того тонувшая в серых сумерках за окном, погрузилась в глухую неприятную темноту. Лишь бледный рассеянный свет с улицы слабо вырисовывал силуэты мебели.

— Черт, — вырвалось у меня. Я полезла смотреть на розетку. Контрольная лампочка на переходнике не горела. — Что-то коротнуло, похоже.

Настроение мое было окончательно убито.

— Я умею вилки менять, — тихо, но четко прозвучал голос с дивана.

Я обернулась. Аня сидела, обхватив ладонями кружку с чаем, и смотрела на темный силуэт елки. Домашняя одежда, тепло, простая бытовая проблема — все это, похоже, подействовало на нее хорошо. В ее голосе не было энтузиазма, но была плоская фактологическая уверенность.

— Серьезно? — удивилась я.

— Серьезно. У меня ж папа электрик. Научил. Правда, лет десять назад, но вроде не забыла.

Я посмотрела на убитую гирлянду и на Аню. Ее предложение было первым проблеском чего-то живого, какой-то инициативы. Нельзя было упускать этот шанс.

— Ок, сейчас я быстро сгоняю в хозяйственный через дорогу. Куплю новую вилку, попробуем починить. Если сама гирлянда жива.

Мое настроение необъяснимо поднялось. Я была рада, что в Ане проснулось что-то, поборов оцепенение. Я быстро накинула куртку, сунула в карман деньги и вышла на улицу, решив заодно захватить бутылочку вина и пару коробок сока.

Я зашла в маленький хозяйственный магазин, расположенный в цокольном этаже соседнего многоквартирного дома, — одно из тех мест, где есть все: от гвоздей до семян и дешевых косметичек. Помещение было наполнено запахами краски, пластика и пыли. Я бродила между стеллажами, задрав голову, не слишком понимая, что именно ищу — я в электрике мало понимала. И вдруг, пятясь, чтобы осмотреть верхние полки, буквально споткнулась о препятствие. Я налетела на кого-то, кто сидел на корточках в проходе и что-то перебирал в картонных коробках на нижних полках.

— Ой, простите! — Я отпрыгнула, потеряв равновесие.

Человек вскинул голову. Я опустила глаза и увидела тот самый непокорный светлый чубчик, который стремился вверх, нарушая все законы гравитации и парикмахерского искусства.

— Иван!

— Татьяна, здравствуйте, — он легко поднялся, по-прежнему улыбаясь. На нем была темная рабочая куртка, а в руках он держал пару мощных фонарей.

— Извините, пожалуйста, я вас не заметила! — Я рассыпалась в извинениях, чувствуя себя глупо.

— Все хорошо, ничего страшного. — Иван улыбался, и в его карих глазах не было ни раздражения, ни смущения, лишь спокойное дружелюбие. — Я тут тоже в своем мире, выбираю свет для объекта.

— Вы, случайно, в розетках не разбираетесь? Или в вилках. Или в ложках. — Я тут же смутилась от своей дурацкой банальной шутки, но он снова улыбнулся, от чего на скулах обозначились приятные морщинки.

— В ложках — так себе, — признался он. — А в чем конкретно дело?

Я кратко описала проблему: погасла елка, не работает, похоже, дело в вилке, и что подруга дома, которая вроде как умеет их чинить, но инструмента нет, и вообще темно и грустно.

Он слушал внимательно, кивая.

— Скорее всего, предохранитель в вилке перегорел. Или контакт отошел. Если сама гирлянда цела, то на десять минут дело.

Повинуясь какому-то странному внутреннему чутью — а может, просто не желая возвращаться в квартиру к немой тяжелой тишине, — я спросила:

— А вы не поможете? Если не очень сложно. Просто глянете? А то я в этом ноль, а у подруги… состояние не очень, чтобы с паяльником возиться.

Иван взглянул на смарт-часы на левой руке, затем на коробку с фонарями в руках.

— Да помогу, почему нет, — пожал он плечами, как будто соглашался не на мелкий подвиг, а на то, чтобы передать соль за столом. — Давайте я вам еще и новую вилку нормальную подберу, а не эту китайскую пластмассу.