Страница 39 из 51
Вдруг в луче света у самой ножки массивного кресла что-то слабо блеснуло. Тонкий, едва уловимый отблеск, точь-в-точь как тогда от цыганской иголки в кабинете Ани. Сердце екнуло. Я краем глаза огляделась. Мария стояла у стола, внимательно изучая что-то в открытом ящике, спиной ко мне. Возможно, она намеренно давала мне пространство для маневра, за что я мысленно была ей бесконечно благодарна.
Не раздумывая, я опустилась на колени, притворяясь, что рассматриваю узор ковра. Кончиками пальцев, стараясь не оставить отпечатков, я подцепила маленький холодный предмет. Это была не иголка.
На моей ладони лежала крошечная подвеска-сова. Серебряная, изящная, с выпуклыми глазами-бусинами из жемчуга. Анина подвеска. Та самая, которую она носила почти не снимая, ее талисман. Я видела подвеску в Анин день рождения, сова лежала в треугольнике декольте ее мятного платья, сверкая жемчужными глазами.
Как она могла оказаться здесь, под креслом в кабинете Антона? По версии следствия, Аня была здесь, они спорили… Она могла ее обронить в запале.
Я медленно поднялась с колен, сжимая в кулаке маленькую холодную сову. Она жгла ладонь как раскаленный уголь. Это была не просто находка. Это была первая осязаемая трещина в моей личной официальной картине. Или даже страшное доказательство вины моей подруги.
* * *
Мы вышли из кабинета. Мария позвонила следователю, сообщила об окончании осмотра, затем заперла дверь на ключ, аккуратно прилепив обратно сорванную пломбу.
Мы пошли к лифтам по все еще пустынному, давящему тишиной коридору. На полпути я увидела дверь в кабинет Ани. Что-то сжалось внутри. Я сделала вид, что споткнулась о шов в ковровом покрытии, и остановилась, чтобы поправить молнию на сапоге, дав Марии пройти вперед на несколько шагов.
Эллы в кабинете не было — он был пуст. Но даже сквозь матовое стекло было понятно, что она теперь там присутствует. Аура места изменилась. Я увидела на спинке кресла, стоявшего не у стола, а чуть в стороне, яркое красное пятно. Это было велюровое пальто, которого там просто никак не могло быть. Но главное — на столе, рядом с компьютером, стояла не Анина керамическая чашка с птицами, а гладкий стакан для карандашей, полный одинаковых дорогих ручек. Даже воздух в кабинете, который я не могла ни вдохнуть, ни ощутить, казалось, визуально стал другим — более резким, лишенным той творческой, немного хаотичной энергии, которую излучала Аня.
Кабинет был обжит. И обжит явно не его законной хозяйкой. Вероятнее всего — Эллой. Я выпрямилась и быстрыми шагами догнала Марию у лифтов, судорожно сжимая в кармане куртки холодную серебряную сову. Каждое новое наблюдение вгоняло в меня очередной гвоздь.
Выйдя на холодную декабрьскую улицу, мы с Марией сразу же направились к ее машине и поехали в суд. До слушания оставалось около часа, но возможности поговорить с Аней до него у меня не было — ее, скорее всего, уже доставили в здание через другой выход. Однако и я, и Мария явно из той породы людей, которые предпочитают прибывать куда бы то ни было заранее.
Ехали молча. Каждый был погружен в свои мысли. Мария либо проявляла деликатность, не желая нарушать мою внутреннюю подготовку, либо сама была глубоко задумчива, прокручивая аргументы. Скорее всего, и то и другое. Она лишь аккуратно маневрировала в потоке машин, сосредоточенно глядя на дорогу.
Мария припарковала машину в тени огромного монументального здания суда. Оно было одним из самых больших в Тарасове — наследие советской архитектуры, громада из серого гранита и стекла, подавляющая своим величием и безразличием. Высокие колонны у входа казались скорее преградой, чем приглашением. Ступени, отполированные миллионами ног, вели к массивным дверям.
Мы зашли внутрь. Воздух здесь был другим — теплым, спертым, с запахом старой краски, пыли и человеческого напряжения. Мы сдали верхнюю одежду в гардероб с решетчатыми окошками, получив взамен холодные жетоны. Внутри царила сдержанная, но плотная суета. Прямо у входа два молодых адвоката, оживленно жестикулируя, обсуждали какое-то процессуальное упущение.
«…И я ему говорю, Сергей Петрович, такую формулировку даже первокурсник не пропустит, а он мне…»
Их профессиональный, чуть высокомерный лепет растворялся в общем гуле. Люди в костюмах спешили по коридорам, сбившиеся в кучки родственники шептались на лавках, охранники у рамок металлоискателей монотонно проверяли сумки. Один из них, коренастый мужчина с усталым лицом, пропуская впереди нас женщину с ребенком, буркнул коллеге: «Третий день подряд этого Власова водят, опять на психиатрическую… Никак не определятся». Его голос был частью фонового шума этого места — циничного и привычного ко всему.
Длинные, слабо освещенные коридоры с множеством одинаковых темных дверей, на каждой — табличка с номером кабинета.
Мария, сверившись с бумагами, скрылась за одной из таких дверей, оставив меня ждать в коридоре на жесткой деревянной скамье. Время в мыслях пролетело незаметно, как в тумане. Я перебирала мысленно виденное сегодня — сову, лежащую теперь в моем кармане, вспоминала кабинет Антона, слишком чистый для трагедии, и кабинет Ани, уже обжитый Эллой. Из-за двери доносились приглушенные голоса, но разобрать ничего было нельзя. Рядом, у окна, двое мужчин в костюмах обсуждали что-то, понизив голос: «…Ну, если затянется, придется ходатайство подавать об исключении, вещдок-то чистый…»
Их слова сливались в общий, бессмысленный для постороннего уха шум. В зал суда, где шло слушание по мере пресечения, меня, конечно, не пустили. Я осталась ждать снаружи, чувствуя, как холод от каменных стен проникает сквозь одежду.
Я сверилась с часами в смартфоне, еще не было и полудня. Без какой-либо надежды взглянула на массивную дверь, за которой сейчас находилась моя одноклассница. Вдруг из зала вышел какой-то официальный человек с папкой, потом еще двое. Потом появилась Мария, ее лицо было усталым, но с легким, едва заметным намеком на удовлетворение в уголках губ. И следом за ней — Аня.