Под знаком совы

— Не стоит, — парировала она сухо, но без раздражения. — Просто делаю свою работу. До завтра. И, Татьяна, — она сделала крошечную паузу, — будьте готовы к тому, что увидите. И сосредоточьтесь на деталях.

Она положила трубку. Я медленно опустила телефон на стол, ее последние слова отозвались легким эхом. «Будьте готовы к тому, что увидите».

Я повесила на елку еще один синий шарик с серебряным напылением, набросила нить старой, чуть потускневшей мишуры, которая сверкала теперь неярко, но по-домашнему уютно. Потом нашла в коробке гирлянду, проверила лампочки, обвила ею зеленые ветви и включила в розетку. В углу кухни вспыхнуло теплое разноцветное сияние, отбрасывающее на стены и потолок причудливые тени. Этот маленький островок света и уюта в холодной одинокой квартире выглядел почти как чудо. Или как упрямый акт сопротивления тьме, которая сгущалась снаружи.

Я выключила основной свет и еще минут пять просто стояла напротив, глядя на мерцающую елку, позволяя ее тихому свету убаюкать самые острые грани страха. Потом ушла спать. Засыпала я, укутавшись в одеяло, все еще с тяжелым сердцем, но уже не с безысходным будущим.

Утром я проснулась быстро и легко, словно внутренний будильник, заведенный на важнейшее событие, сработал безупречно. При этом я не стала пренебрегать своим утренним кофеиновым ритуалом — без чашки крепкого черного кофе даже самый четкий ум работал бы на половину мощности. К 8:45 я уже стояла у дверей «Вертикали». Мария подъехала в 8:50 ровно, ее неброская, но дорогая иномарка притормозила у тротуара, и она вышла, держа в руках строгий кожаный портфель.

Мы зашли в здание. Охранник за стойкой был незнакомый, молодой, с настороженным взглядом. Мы предъявили документы и письменное разрешение от следствия, которое Мария добыла словно из-под земли. Он долго сверял фамилии, затем кивнул, пропуская нас сквозь рамку металлоискателя, которая пискнула на что-то в моей сумке, но охранник лишь махнул рукой.

Внутри все было именно так, как я предполагала, гуляя вчера и заглядывая в окна. Клиенты в ожидании сидели в кожаных креслах в холле, листая глянцевые журналы. Медсестры в белых халатах сновали по коридорам, администраторы на ресепшене отвечали на звонки. Елка в углу блистала холодным блеском, а из незаметных динамиков тихо лились безмятежные каверы на праздничные песни. Весь этот лощеный мир продолжал вращаться, будто одна из его осей — тело прежнего владельца, лежавшее недавно здесь же — не была выбита несколько дней назад. Контраст между этой деловой нормальностью и причиной нашего визита сдавливал виски.

Мы поднялись на третий этаж. Лифт плавно и бесшумно доставил нас в царство тишины и дорогих ковровых покрытий. Здесь был другой воздух — более разряженный, пахнущий не антисептиком, а деньгами и властью. Коридор с кабинетами-аквариумами выглядел пустынным. Но не было ощущения того, что здесь никого нет, скорее казалось, что все затаились, прислушиваясь. Из-за полупрозрачных перегородок некоторых кабинетов струился свет, но люди не показывались.

Мы подошли к кабинету Антона. Дверь была закрыта. На ней не оказалось ленты оцепления — ее, видимо, сняли после завершения основного осмотра. Но на ручке была приклеена небольшая официальная прямоугольная пломба с печатью, которую следователь, очевидно, сорвал перед нашим приходом — она болталась одним уголком. Следов крови на полу в коридоре не было, что могло говорить либо о том, что конфликт не выходил за пределы кабинета, либо об очень аккуратной и своевременной уборке.

Мария достала ключ — дубликат, который, должно быть, также предоставило следствие под расписку — и повернула его в замке. Тихий щелчок прозвучал невероятно громко в этой давящей тишине этажа. Дверь отворилась внутрь. Я сделала шаг за порог, готовясь к самому страшному — к запаху, к визуальным следам насилия, к хаосу, соответствующему версии о жестокой ссоре.

Но его не было.

Кабинет был… на удивление опрятен. Нет, не стерилен — на массивном дубовом столе стояла полупустая чашка с окаменевшим на дне осадком, папки лежали в небольшом, но понятном беспорядке человека, занятого работой. Но не было ни опрокинутой мебели, ни разбросанных в ярости бумаг, ничего, что говорило бы о физической борьбе или бурном столкновении. Согласно версии, Антон упал и ударился об угол этого самого стола. Мой взгляд автоматически нашел тот самый угол — он был массивным, острым, из темного дерева.

Мысль об ударе и падении действительно не обязательно предполагала обильное внешнее кровотечение, особенно если удар пришелся точно в висок и не разорвал кожу. Возможно, небольшое пятно было на самом столе или на полу под телом и его уже обработали. Но полное отсутствие какого-либо беспорядка настораживало. В картине, которую рисовало следствие, не хватало пазла — той самой яростной, импульсивной энергии, которая должна была оставить хоть какой-то след. Все выглядело слишком чисто для трагедии, разыгравшейся здесь всего несколько дней назад.

Я стояла на пороге, впитывая эту обманчиво спокойную картину, понимая, что само место либо тщательно прибрано, либо история была иной. Мария, войдя следом, оценивающе огляделась. Ее взгляд, обычно такой непроницаемый, стал холоднее и острее.

— Осматривайтесь, — тихо сказала она, закрывая за нами дверь. — Но ничего не трогайте без необходимости. Ищем то, что могло быть упущено или не иметь прямого отношения к делу в глазах следствия.

Я приступила к быстрому методичному осмотру, стараясь двигаться бесшумно. В кабинете было неестественно тихо, лишь за окном клубилась привычная серая мгла декабря. Ровный холодный свет из окна падал на ковер, выделяя каждую пылинку в воздухе. Эта тишина была давящей и заставляла слышать собственное сердцебиение.

Мысли путались. Я не могла представить вялую, обессиленную последними месяцами Аню в состоянии такого яростного аффекта, чтобы толкнуть Антона с силой, достаточной для смертельного падения. Хотя причины, конечно, у нее были. Если он вызвал ее сюда, чтобы объявить об уходе к Элле… Даже сама мысль об этом заставляла сжиматься кулаки. Эллу мне еще предстояло найти и задать ей правильные вопросы.