Под знаком совы

Я допила до дна холодный кофе и вскоре вышла за ней следом. Ноги, будто обладая собственной волей, сами принесли меня к «Вертикали». В конце концов, нести было недалеко, а какая-то незримая сила тянула меня к эпицентру катастрофы. Зайти внутрь я не решалась. Вместо этого минут тридцать я просто слонялась вокруг здания, теряясь в потоке людей, двигавшихся туда-сюда как муравьи, не ведающие о землетрясении под ногами. Я стала частью этого безличного движения, невидимым наблюдателем.

Через высокие безупречные стекла фасада я видела, что в клинике уже стоит наряженная елка, мигающая безжизненными гирляндами. Внутри перемещались тени клиентов и сотрудников в белых халатах. Все шло своим чередом, отлаженный механизм работал — по крайней мере, визуально, снаружи. Это зрелище было одновременно жутким и обнадеживающим: мир продолжал вращаться, даже когда его ось сломалась.

Во время очередной бесцельной проходки, надеясь, что мое безмолвное кружение не вызывает подозрений у тучного охранника у входа, я бросила взгляд на аптеку на противоположной стороне улицы. То самое историческое двухэтажное здание, которое Аня, согласно своему выигравшему тендер проекту, должна была превратить в пространство, «где история встречается с будущим». Ее слова вдруг всплыли в памяти с болезненной четкостью:

«Мы хотим, чтобы это место снова стало точкой притяжения, где люди будут получать не просто лекарства, а знания и эмоции. Мы восстанавливаем не стены, а социальные связи. Мы возвращаем городу его историю, но в формате, который будет актуален для следующих поколений».

Я вспомнила, как совсем недавно свежая, сияющая от идеи и победы Аня рассказывала это на сцене с горящими глазами. Ее планы были не просто амбициозными — они были глубоко душевными, продуманными до мелочей. Сердце мое сжалось, будто в тисках.

Аптека же сейчас выглядела именно старой развалиной: облупившаяся штукатурка, заколоченные досками некоторые окна первого этажа, общий вид запустения. Я, подчиняясь импульсу, перешла дорогу и подошла поближе, стараясь не выглядеть подозрительной. Заглянула в пыльное окно. Внутри, в полумраке, виднелись штабеля каких-то стройматериалов — доски, мешки, но было видно, что стоят они здесь давно, покрытые слоем пыли и безнадежности. Никакой работы, никакого движения.

И тут мысль ударила с новой силой: если я все-таки права в своих подозрениях, то тот, кто пытается вывести Аню из игры, абсолютно не заинтересован в создании «живого, дышащего арт-пространства», в «актуальности для поколений». «Вертикаль» худо-бедно работала, катясь по инерции. Аптека же — этот символ будущего Ани — тихо умирала и разрушалась, как и ее мечта. Да и сама работа клиники сейчас вызывала у меня большие сомнения. Возможно, она держалась не на правильных действиях и идеях, а на деньгах того самого тендера, которые теперь, похоже, разворовывались или замораживались.

Очередной порыв студеного, пронизывающего ветра вырвал меня из грустных раздумий, заставив ежиться. Я вызвала такси и поехала домой.

Дорога была слякотной и сырой, точь-в-точь как мое внутреннее состояние. Несмотря на всю внешнюю собранность и холодный азарт охотника, глубоко под пластами логики и действий все еще лежало тяжелое, неотработанное горе. Тоска по подруге, которая была, но которой, возможно, уже нет. Яростная жалость к ней. И чувство вины, что не уберегла.

Когда таксист уже собирался поворачивать в мой двор, я увидела в окно знакомую картину: ряд бурых, не слишком эстетичных, но от этого по-своему милых и живых сосенок и елей, выставленных на продажу у обочины.

— Остановите здесь, пожалуйста. И здесь освобождаемся, — сказала я неожиданно для себя.

Машина притормозила. Деньги списались с карты. Я вышла на холодный воздух и направилась к этой точке стихийной торговли. Мне повезло: продавец, мужичок в ватнике, оказался не слишком общительным, лишь кивнул в ответ на мое «добрый вечер». Поэтому я могла в свое удовольствие, без лишних слов бродить между этими срубленными деревьями, вдыхая горьковатый смолистый запах хвои — единственный по-настоящему зимний запах в этой бесснежной сырости. Он пах жизнью, пусть и оборванной. Я выбрала небольшую пушистую елку, симметричную и упругую. Расплатилась наличными. Продавец молча упаковал ее в сетку, ловко сделав импровизированные ручки из веревки. Я взвалила ее на плечо, ощутив приятную тяжесть и колкость иголок через куртку, и поволокла к себе домой, оставляя на асфальте влажный след и мелкие зеленые иголки. В этом простом ритуальном действии было что-то терапевтическое. Я тащила в свою берлогу кусочек леса, жизни, праздника, которого не было вовне, но который отчаянно требовался внутри.

Дома я достала с антресоли старую картонную коробку, потертую на углах и перевязанную бечевкой. В ней жили мои елочные игрушки — наследство из детства и случайные приобретения взрослой жизни. Квартира у меня в новом доме, и антресоль в ней — чисто мое личное ремонтное решение. Несмотря на то что современная отделка и мода отдают предпочтение стерильному минимализму, я лично никак не могла взять в толк, почему в новых планировках повсеместно избавляются от этих кладовых под потолком. Это же гениально удобно — темное сухое пространство, куда можно затолкать все ненужное сейчас, но дорогое памяти.

Я устроила дерево в углу кухни, у окна, и принялась медленно его наряжать. Каждый шарик, каждая стеклянная сосулька, вынутая из пожелтевшей газетной обертки, были маленьким путешествием в прошлое. Не могу сказать, что моя тревога и тяжелый камень в груди рассеивались с каждым водруженным на колючие лапы шариком. Нет, они никуда не девались. Но украшение елки действовало как мягкая безобидная анестезия — отвлекающая, уводящая в механическое медитативное действие. Руки работали, память оживала нейтральными картинками, а основная боль, пульсирующая на заднем плане, притуплялась, словно ее закутали в вату.

Я как раз вешала хрупкого стеклянного ангела, помнящего еще бабушкины руки, когда телефон в кармане джинсов завибрировал, нарушая тишину.

— Алло.

— Завтра утром, в девять, можете явиться на место преступления. С собой — паспорт. Слушание по мере пресечения тоже назначено на завтра, на одиннадцать. Так что сразу после вашего визита — в суд, — голос Марии был ровным, как дикторский, но в нем слышалась едва уловимая нотка удовлетворения от сделанной работы.

— Мария, вы гений, — вырвалось у меня с неподдельным облегчением. Это был шанс. Первый настоящий шанс что-то изменить.