Страница 20 из 51
— Очага возгорания нет. Ложное срабатывание системы на третьем этаже. Вода локально, в районе одного кабинета и прилегающего коридора. Вам нужно срочно вызвать аварийную службу и клининговую компанию, которая работает с последствиями потопов. Полы, мебель, проводка — все нужно сушить и проверять. И, конечно, вызывайте специалистов, которые устанавливали эту систему. Это их зона ответственности.
Аня, кажется, немного пришла в себя и сунулась в карман за телефоном. Антон отмахнулся и достал свой мобильный.
Пока начальство общалось, ко мне, к стоявшему чуть в стороне наблюдателю, подошел молодой пожарный — тот самый, что сначала нас блокировал. Он снял каску и мотнул головой вверх, в сторону залитого этажа:
— Ну и дела. Кабинет директора, говорите?
— Да, — кивнула я.
— Классика, — он усмехнулся, и в его глазах мелькнуло понимающее, почти профессиональное сочувствие не к ущербу, а к абсурду ситуации. — Датчик залило, контакты замкнуло — и поехало. Или наоборот — сначала сбой в контроллере, потом клапан сброса открылся, и датчик уже среагировал на воду как на фактор. Курица или яйцо. Такое с этими умными системами бывает. Особенно если монтажники сэкономили на стабилизаторах или неправильно калибровали датчики. Вам повезло, что не на всех этажах сработало. А то бы тут бассейн был, — продолжал он, махнув рукой. — Так что вашим хозяевам, — он кивнул на Антона, — я бы посоветовал не просто ремонт заказывать. Пусть сразу готовят документы и судятся с этой фирмой-установщиком. Прямой ущерб имуществу, моральный вред, упущенная выгода из-за простоя… Все с них взыскать можно. У нас тут каждый месяц пара таких «пожаров» на дорогих объектах. Половина — из-за бракованного железа или кривых рук монтажников.
Я молча слушала пожарного, кивая в такт его словам, но мысли мои крутились вокруг другого. Не вокруг датчиков, контроллеров или калибровки. Они упорно возвращались к одной детали, застрявшей в памяти как заноза: приоткрытые двери.
Входная дверь в «Вертикаль» была приоткрыта, когда я подошла первой. Ее не взламывали — замок не был поврежден. Она просто не была плотно закрыта. В спешке? По забывчивости? Возможно.
Дверь в кабинет Ани на третьем этаже тоже была приоткрыта. Не нараспашку, но достаточно, чтобы увидеть внутри катастрофу. Аня ушла последней? А может, Антон? Или кто-то еще был здесь после них?
Две открытые двери, как два пункта в чек-листе для беды. Первая — чтобы кто-то мог войти или выйти незамеченным. Вторая — чтобы вода из оросителя попала именно туда, куда нужно, а датчик сработал точно по адресу.
Я ничего не сказала пожарным. Мои догадки не имели веса в их мире фактов и протоколов. Для них это была техническая неисправность, и точка. Но Ане сказать нужно было обязательно. Тихо, без лишних глаз и ушей поделиться своими наблюдениями и задать ей несколько осторожных вопросов, которые могли пролить свет на то, была ли это роковая случайность или чей-то расчет.
Хотя здесь меня ждало серьезное препятствие. Аня пребывала в расстроенных чувствах, и это было неудивительно. Ее мир — выверенный до мелочей, сияющий чистотой и безупречным вкусом — только что за считаные минуты превратился в одну большую, хлюпающую, неприятно пахнущую химикатами лужу. Когда пожарные, составив предварительный акт и дав свои сухие рекомендации, наконец уехали, оставив после себя лишь следы грязных ботинок на мокром полу, она, словно ведомая невидимой нитью, на автомате снова поднялась в свой затопленный кабинет. Оценить полный ущерб визуально было невозможно — влага скрывала под мутной рябью истинные масштабы бедствия, но общая картина катастрофы была очевидна. Рухнувшие потолочные панели, грудой лежащие в углу, разбухшие, покореженные папки с документами, погасшие, покрытые каплями воды мониторы — все это единым хором кричало о десятках тысяч, если не миллионах потерянных рублей, а главное — о бесценном труде, бессонных ночах и частице души, вложенной в это место, которые теперь буквально растворились в воде.
Я смотрела на Анины опущенные плечи, на то, как она застыла, беспомощная и маленькая, посреди этого хаоса, и все внутри меня содрогалось от щемящей горечи и яростной обиды за нее. Я молча прошла мимо, отыскала в подсобной кладовке, чудом не затронутой потопом, пару старых швабр и пластиковое ведро. Пока внизу Антон, Элла, Ветров и Галя горячо и озабоченно решали по телефону насущные вопросы с аварийной службой и занимались переговорами с клининговой компанией, мы с моей одноклассницей, забыв на время о своих ролях, просто работали руками. Тяжело, молча, как когда-то в школе, будучи дежурными по классу, убирая последствия пролитых на парту чернил или разбитой емкости с водой для полива цветов.
Большая часть воды уже впиталась в толстый темный ковролин, превратившийся в холодную тяжелую губку, чавкающую под ногами. Потолочные перегородки и бетонные плиты были достаточно массивными, и вода, к счастью, не успела просочиться на второй этаж, где в дорогих кабинетах стояло самое ценное медицинское оборудование клиники. Аня медленно водила шваброй туда-сюда, я ей в такт пыталась собрать хоть какие-то самые очевидные лужи. Начать разговор я не решалась. Оглушительный вой сирены давно сменился гнетущей, давящей тишиной, которую нарушали лишь однообразное хлюпанье швабр, звон капель с потолка в ведро и тихие подавленные всхлипы, которые Аня отчаянно пыталась сдержать, кусая губу.
И вдруг ее движения резко прекратились. Она опустилась на колени прямо в лужу, будто подкошенная, и уставилась в промокший темный ворс ковра. В тусклом мертвенном свете, падающем от переносного фонаря — проводкой после такого потопа, естественно, пользоваться было нельзя, — что-то мелкое и металлическое на мгновение отразило луч, слабо блеснув во мраке разрушенного кабинета.
— Что там? — тихо спросила я, прислоняя швабру к стене.
— Иголка. Цыганская, — ее голос был безжизненным шепотом.
— Что? — Я никогда не разбиралась в швейных принадлежностях, и это слово в контексте всеобщего разрушения прозвучало абсолютно сюрреалистично.
Аня молча протянула мне предмет. На ее влажной ладони лежала игла — довольно крупная, необычной длины — для ручного шитья, с большим удлиненным ушком. Она не была ржавой, выглядела новой.