Страница 13 из 51
Пару недель от Ани не было ни слуху ни духу. Ни новых сторис, ни сообщений в мессенджере. Я не хотела навязываться, превращаться в назойливое напоминание о мире за пределами ее, судя по всему, плотного графика и личных обстоятельств. Несколько долгих вечеров и пару десятков кофейных чашек спустя — моя собственная мера времени и беспокойства, — и я решила, что все-таки лезу не в свое дело. Я просто спроецировала свою одинокую, слегка параноидальную от работы наблюдательность на ее жизнь. Ничего экстраординарного там не происходило. Ну поссорилась с поставщиком, поругалась с мужем, переживает из-за беременности — стандартный набор стрессов для человека на ее месте. Обычные, хоть и неприятные, бури в хрустальном бокале дорогого шампанского, которое люди ее круга, кажется, пьют если не ежедневно, то уж точно с регулярностью, достойной лучшего применения. Во всяком случае, ничего такого, чего не случалось бы в жизни тех, кто одновременно пытается удержать на плаву серьезный бизнес и выстроить хрупкую архитектуру личного счастья. Я отнесла свои тревоги на счет осенне-зимней хандры и профессиональной деформации и постаралась выкинуть это из головы.
Недавно на меня свалилось интересное дело, и я полностью в него погрузилась. Вдова местного библиофила, ушедшего в мир иной от сердечного приступа полгода назад, наняла меня с необычным запросом. Через месяц после похорон в ее дверь постучалась молодая женщина с архивной выпиской о родстве, представляясь дальней незаконнорожденной (но теперь признанной) внучатой племянницей покойного. Звали ее Лидия. Вся загвоздка была в том, что при жизни старик ни разу о такой родственнице не обмолвился. Зато Лидия знала о его коллекции редких книг поразительные детали: какое издание Блока он считал наиболее ценным, где у него на полке была потертость от кота, как он заваривал чай, когда читал. Лидия говорила о нем с такой теплой интимной уверенностью, будто выросла у него на коленях. Законная наследница, настоящая племянница, пребывала в ярости и уверенности, что это ловкая авантюристка. Но доказать было сложно: документы Лидии выглядели более чем правдоподобно, а ее знания казались неопровержимыми. Моя задача была проста — найти брешь в ее истории. Дело шло как раз к Новому году, но развязка не близилась. Впрочем, моя клиентка, истинная племянница, была женщиной спокойной, философской и уже купившей билеты в Таиланд на январь. «Пусть суд разбирается, — говорила она. — А я погреюсь».
И вот в какой-то момент, сидя на своем привычном стуле у кухонного подоконника, я поняла, что голова моя кипит. Она была переполнена фактами, датами, нестыковками в показаниях, обрывками фраз из интервью с Лидией и ее оппоненткой. Но при этом она, эта голова, абсолютно ничего не варила. Не рождалось ни одной новой идеи, не выстраивалась убедительная версия. Мысли просто метались, натыкаясь на одни и те же неразрешимые вопросы, как мухи на стекло. Я упиралась в глухую, непроницаемую стену, точнее в свое собственное отражение в кухонном окне, сидя в окружении небольшого отряда пустых кофейных кружек — немых свидетелей моих бесплодных раздумий.
Снега в Тарасове так и не случилось, и это отсутствие казалось личным оскорблением, усугубляющим общую тональность декабря. Владельцы малого бизнеса и городские власти, конечно, старались, вытаскивая из закромов прошлогодний реквизит. Но пластиковые елки у магазинов, терявшие по паре веток каждый день, и сиротливые гирлянды, кое-как растянутые через дорогу, не справлялись с миссией. Все это выглядело жалкой унылой декорацией к большому празднику, репетицию к которому отменили, но про саму отмену забыли сообщить. В последнее время я почти не выходила из дома, зарывшись в бумаги и экран ноутбука, и сегодня, ощутив, что вот-вот задохнусь в четырех стенах, решилась на короткую вынужденную прогулку до кофейни. Я рассчитывала получить там двойную терапевтическую дозу — чистого кофеина для мозга и хоть какого-то, пусть и самого дешевого, конвейерного новогоднего настроения для души. Просто чтобы вырваться из тупика, хотя бы на час.
Пешком гулять совершенно не хотелось. Декабрь и его влажный ледяной воздух относились к легким еще менее бережно, чем ноябрь. Поэтому на такси я добралась до кофейни «Робуста» на другом конце Тарасова. Она была далеко от центра, находилась в районе, который деликатно называли «спальным с историей», а по сути — среди панельных девятиэтажек с редкими вкраплениями старого частного сектора. Выросла она там непонятно как и зачем, будто гриб после дождя на неблагодатной почве. Однажды я наткнулась на нее случайно, расследуя какое-то дело — уже и не помню какое, и с тех пор периодически целенаправленно туда приезжала.
Снаружи «Робуста» выглядела как теплая заплатка на холодном лице панельной пятиэтажки. Окна, за которыми горел желтый свет, были заклеены детскими рисунками снежинок и силуэтами оленей. Над дверью висела простая вывеска-доска с выжженным названием, а по периметру рамы мигала гирлянда из крупных разноцветных старомодных лампочек. Ее свет в сером декабре был не кричащей рекламой, а скорее обещанием: внутри есть тепло.
Я зашла, и дверной колокольчик звякнул, словно встречая старого знакомого. Тепло встретило меня первым — густое, насыщенное запахами, оно обволакивало, как плед. Воздух был сложным праздничным коктейлем: горьковатая основа свежемолотого кофе, сладковатая нота ванили или миндаля от ароматизатора и плотный маслянистый дух свежей выпечки. Гирлянды вились по стеллажам с книгами, обвивали стойку, на которой стояла маленькая пушистая искусственная елочка, украшенная самодельными игрушками. Из колонок тихо, на грани слышимости, лились аранжировки рождественских джазовых стандартов.
Внутри было тесно, уютно и немного хаотично. По периметру располагались несколько столиков, часть из которых явно была спасена из разных столовых эпохи СССР. На стенах — полки с книгами, которые можно было брать почитать. Местные художники выставляли здесь небольшие картины, сейчас это были зимние пейзажи Поволжья. За стойкой царил хозяин, мужчина лет пятидесяти с седыми висками и сосредоточенным лицом, беззвучно управляющийся с огромной блестящей кофемашиной. Рядом под стеклянным колпаком выстроились в шеренгу пироги — с вишней, с капустой и яйцом, с яблоками, их румяные бока обещали домашнее, несовершенное и оттого особенно вкусное тесто.