Игрушка жестокого шейха

Глава 17

– Мне нужно в душ, – произношу со вздохом, когда так и не получаю ответ на свой вопрос.

Конечно, он не отпустит. Я наивная, если полагаю, что, купив меня, Сауд просто так позволит мне уйти. Может, вернуть ему деньги, которые он заплатил, чтобы забрать меня с арены? Нет, смешно даже думать об этом. Сколько бы я ни зарабатывала, этого не хватит, чтобы покрыть такие расходы. Наверняка сумма исчисляется пятью-шестью нулями в долларовом эквиваленте.

Моя нижняя губа начинает дрожать, когда ко мне в полной мере приходит понимание того, что я застряла здесь, возможно, навсегда. Глаза наполняются слезами, и одна из них выскальзывает из глаза.

Сауд протягивает руку, а я дергаюсь, когда его пальцы оказываются у моего лица. Он хмурится и недовольно поджимает губы. Заставляю себя остаться на месте. Он же стирает пальцем влагу с моего виска.

– Набери нам ванну, – приказывает шейх, стреляя взглядом в дальний угол.

Повернув голову, только сейчас замечаю в полумраке комнаты большую отдельно стоящую ванну. Прямо в спальне. Перед окном.

Прикусив нижнюю губу, чтобы перестала дрожать, поднимаюсь с кровати. На мне до сих пор мой халат. Я запахиваю его, кривясь от ощущения влаги на животе, которая тут же пропитывает ткань халата.

Иду к ванне на дрожащих ногах, изо всех сил стараясь не всхлипнуть. Будущее кажется мне каким-то размытым, страшным из-за неопределенности.

Подойдя ближе, закрываю слив и настраиваю воду, поворачивая вентили на высоком золотом кране.

– Добавь пену, – командует шейх. – И открой шторы. Там слева за шторами кнопка. Нажми самую левую, откроются только те напротив ванны.

Сглотнув горечь обиды, беру со стоящего рядом столика пузатую коричневую стеклянную бутылку с пеной. Наливаю под струю воды перламутровую жидкость с пряным ароматом, который тут же разносится по комнате, перебивая мускусный запах секса. Потом подхожу к шторам и нахожу пульт управления. Сквозь слезы едва вижу нужную кнопку. И все же нажимаю ее. Шторы с медленным жужжанием открываются. Я бросаю равнодушный взгляд на окно.

А потом мой рот приоткрывается, и я застываю перед стеклом.

Перед глазами необъятная пустыня. Не передать словами, как сильно захватывает дух от того, что я вижу. Небо начало светлеть перед рассветом, окрашивая воздух в оранжевый, красноватый, сиреневый, синий и серый. Над пустыней как будто стелется дымка из песка, меняя форму барханов. Хотя в то же самое время кажется, будто они стоят на месте, замерев на века в изначальной форме.

Слезы мгновенно высыхают, когда я пытаюсь вобрать в себя все, что вижу. Задыхаюсь от восторга и чувства трепета перед стихией. Хочется упасть на колени и преклоняться природе за ее силу. За то, что она может создать то, что не подвластно создать человеку.

– Пустыня величественна, – раздается над ухом голос Сауда. – Что ты чувствуешь?

– Как будто умираю и в то же время возрождаюсь. Нечем дышать, – шепчу я. – И сердце… оно совсем не бьется.

Большие руки обнимают меня со спины, прижимая к крупному телу. Я вздрагиваю, но не от страха. Мне кажется, моя кожа стала еще чувствительнее, чем была до этого. Я как будто превратилась в сплошной оголенный нерв.

Сауд втягивает воздух возле моего виска, и я могу почувствовать какую-то бесконечную тяжесть, которую он словно несет на своих плечах. Хочу ненавидеть его. Злиться на него. Но не могу. Не в эту секунду. Сейчас я просто не способна испытывать отрицательных эмоций. Только трепет и благоговение от созерцания чего-то настолько величественного, как пустыня.

Вспоминаю слова гида, которая рассказывала нам про пустыню, когда мы ехали на то злополучное сафари.

– Пустыня чувствует неуважение. Она не примет человека, который не трепещет перед ней. Погубит его. Но если человек уважает пустыню, преклоняется перед ней, она может стать для него домом и спасением.

Руки Сауда ложатся на мои плечи и начинают стягивать халат, а я инстинктивно хватаюсь за полы, не давая раздеть меня. Шейх замирает, а потом снова тянет. Я отпускаю ткань, и халат падает к моим ногам.

Сауд обнимает меня за голые плечи и ведет к ванне. Закрывает кран и первым залезает в воду. Протягивает руку, за которую я хватаюсь, и тоже захожу в воду.

Все это происходит в молчании.

Это ощущается немного странно, но в то же время так гармонично, что я не чувствую неловкости. Удивительно, что такое я испытываю, находясь наедине с чужим мужчиной. Но у меня такое чувство, будто мы знакомы много лет, только никогда не были близки.

Сауд притягивает меня спиной к своей груди. Немного отодвигает от моего лица плотную шапку пены.

Я впиваюсь взглядом в бесконечные барханы. Тяжело дышать. Но кажется, будто я больше и не нуждаюсь в воздухе. Я дышу пустыней. Ее барханы вздымаются и опускаются в такт с моей грудной клеткой.

Меня переполняет какое-то мощное чувство, которое я не могу описать. В нем все: благоговение, страх, трепет, боль, слезы, ярость, раздражение, нежность, ненависть, любовь… Слишком много всего, чтобы назвать это одним банальным словом.

По мере того, как солнце поднимается все выше, свет со стороны барханов становится ярче, а небо – светлее. Оно переливается миллиардами блестящих песчинок, отражающих свет.

– Пустыня – это не просто место, – тихо говорит Сауд и начинает медленно скользить руками по моему телу.

Я даже не заметила, что погрузила в воду руку в повязке. Сейчас она промокла, а рана опять начала легонько пульсировать. Но ощущение как будто притупленное, которое я едва распознаю.

Горячие ладони шейха блуждают по моей коже без сексуального подтекста. Как будто он просто моет меня. Моя голова покоится на его плече, а взгляд устремлен на бесконечные барханы.

– Рассвет в пустыне слишком стремительный, – продолжает Сауд. – Иногда кажется, что солнце просто выпрыгивает из-за барханов. Тем ценнее минуты, пока оно поднимается. Потому что ни в какое другое время ты не увидишь на небе таких цветов. Закат выглядит совершенно иначе.

– Вы любите пустыню, – произношу как очевидный факт, не спрашиваю.

– К ней невозможно быть равнодушным. Ты или обожаешь пустыню, или люто ее ненавидишь. Я люблю. И ненавижу, – добавляет еле слышно.

– За что?

– Она отобрала у меня все, что я когда-либо любил, – тихо признается шейх.