Страница 34 из 81
Санитары кивнули, поскольку обслуживание таких переходов входило в их должностные обязанности. Майор предположил, что к такого рода событиям его собеседники уже привыкли, но он, однако же, хотел бы напомнить им, что почти ежедневно они присутствуют при великой тайне. Эта тайна стоит перед человечеством в целом и полицейской следственной группой в частности. Пытаясь приподнять завесу этой тайны (приподнимающее движение рук майора), он хотел бы спросить у них, не видели ли они сегодня каких-то аномальных явлений? Санитары отвечали, что никаких аномальных, с точки зрения полиции, фактов ими не отмечалось, а если бы они вдруг возникли, то санитары, уж будьте спокойны, доложили бы в компетентные органы.
Дело не в точке зрения полиции (Чистов взъерошил волосы пятерней), вопрос о необычных вещах – ну, например, видели ли санитары, как душа выходит из тела?
Нет, не видели.
— Душа бесплотна, – проинформировал я майора вполголоса. – Потому ее нельзя увидеть.
— Да знаю, знаю, – поморщился майор. – Вместе с тем, мы вправе ожидать некоего знака. Какого-то, что ли, сгущения воздуха. Повышения, может, температуры.
При этом майор Чистов привел слова Василия Великого о душе: она – как свечное пламя, которое от свечи исходит, но свечной природы не имеет. Имя автора мне мало что говорит, но сказано, согласитесь, хорошо.
Расставшись с санитарами, Чистов вспомнил свое интернатское детство. Однажды ему прочитали книжку сказок не сказок – ну да, апокрифов. Благочестивых, но недостоверных, скажем так, историй. И была там история о том, как после убийства Авеля Каином Адам и Ева будто бы не знали, что им делать с мертвым телом. Ну, просто потому, что никто еще на свете не умирал. И вот, прилетели к ним две птицы, и одна из них умерла. Тогда вторая выкопала ямку, положила туда мертвую птицу и засыпала землей. И увидели это Адам и Ева, и похоронили Авеля.
Так вот, после этой самой истории в жизнь малолетнего Чистова вошли похороны. Да не просто вошли – вторглись, вломились! С этого дня он стал хоронить любую встречавшуюся ему неживую мелочь – были ли то птицы, лягушки ли, мыши и тому подобный контингент. Все они были похоронены на территории интерната. При довольно большом стечении народа, с пламенными речами и даже залпом почетного караула (в качестве хлопушек использовались целлофановые пакеты). Присутствовала также фольклорная стихия – прежде всего в плачах и причитаниях.
В интернате жили Паша и Нюра, деревенские девочки, которые умели причитать. Все причитания без исключения пошли в дело.
— С кем мы теперь будем убирать покос? – размазывая слезы, спрашивала Нюра.
— Ой, с кем? – откликалась Паша и расширяла тему: – А с кем будем ходить на рыбалку? А с кем – по грибы? Кто же поможет нам отличить опята от поганок? Кто не даст отравиться?
Вопросы плакальщиц все были сплошь риторические. В последний раз они прозвучали над старейшим котом Чингисханом, дожившим до глубоких седин и при жизни презиравшим права собственности. Всё, что на интернатской кухне выставляли остывать на подоконники, им нещадно поедалось или утаскивалось в тайные закрома. О его активности на покосе или, скажем, при сборе грибов не было известно ничего, но кот был такой старый, что даже эти темы не казались притянутыми за уши; чем черт не шутит, думалось: может, и косил изредка, и грибы собирал.. Из песни слов не выкинешь: если уж петь, то петь все.
Чингисхана провожали всем интернатом, и это было вершиной похоронного движения. В обычный текст причитаний были даже внесены добавления о пойманных им крысах (кто теперь будет их ловить так, как это умел делать покойный?), но, как это часто бывает, именно вершина и стала началом конца. Одобряя в целом организацию проводов кота, воспитатели, вместе с тем, усомнились в том, что игра в похороны является детской забавой. Мало-помалу всё сошло на нет. В интернате, однако, об этом долго помнили.
Между тем это вовсе не было игрой. Уже работая в полиции и стоя, бывало, на узкой полоске между жизнью и смертью, Чистов пытался понять, что общего между этими двумя стихиями, но видел только различия. Несмотря на то что жизнь и смерть следовали друг за другом, одно исключало другое. Будучи, если не ошибаюсь, в чине капитана, будущий майор утвердился во мнении, что смерть – это, в сущности, факт жизни. Вечной жизни. Только такое понимание дела позволяло соединить несоединимое.
26 июня, 12:00
Похоронили Гущина на Серафимовском кладбище. Катафалк отправлялся от городского морга. Родных и близких оказалось немного, все они поместились в минивэн, а заказанный автобус отпустили. Всего же на кладбище выехало четыре автомобиля: машина с мигалкой впереди (сирену не включали), за ней катафалк, дальше два минивэна: в одном – почетный караул с автоматами Калашникова, в другом – командир подразделения полковник Кузнецов, четыре человека похоронной службы в белых перчатках, Чистов с Тоней и я. Да, был еще младший брат Гущина, Владислав.
Он – единственный, кто не был расстроен происходящим, – оказывается, тоже жил в Питере. При рукопожатии сильно сжимал ладонь и, щелкая каблуками, улыбался. Представлялся: «Брат. Брат Влад». В отличие от Гущина покойного, был хорошо – можно сказать, изысканно – одет. Пах дорогим одеколоном и вообще (также в отличие от брата) был чрезвычайно мил. Даже непосредствен. Когда могильщики устанавливали гроб на краю ямы, он громко поинтересовался, оставил ли его родственник завещание. Сказал, что от брательника ничего хорошего не ждал при жизни, тем более не на что рассчитывать после смерти. И все-таки – он здесь. Здесь он, брат Влад.
Чистов не сомневался, что приподнятое – если не сказать эйфорическое – настроение этого человека объяснялось внешними стимуляторами, но угадать, какими именно, было затруднительно. Может быть, всеми понемногу. На устах Влада цвела неизменная улыбка, и майор спросил, что его привело в такое расположение духа. Тот засмеялся. Что привело? Хотя бы то, что бедному брату стало легче. У бедного брата была очень непростая жизнь. Которую, вообще говоря, он устроил сам себе, но главное – остальным. Чистов опустил глаза: опровергнуть сказанное было трудно.
Бывшая семья Гущина на похороны не явилась. После отпевания в кладбищенской церкви почетный караул выстроился в пять пар, и шествие двинулось к могиле. Там десять автоматчиков дали десять залпов, после чего воцарилась тишина.
— Говорить будете? – ни на кого не глядя, спросил бригадир похоронной команды.