Страница 33 из 81
Исходя из характера полученных травм, пострадавший должен был умереть на месте, но этого не произошло. Он смог даже, оставляя кровавый след на лестнице, доползти до двери своей квартиры и из последних сил постучать (до звонка он уже не дотягивался). К изумлению врачей, еще три дня, находясь в бессознательном состоянии, Гущин продолжал бороться за жизнь.
В этой борьбе он проиграл. Тоня, майор и ваш покорный слуга дежурили у его больничной койки попеременно. Написал сейчас: «вашпокойный слуга». Что это, знак? Рассказал об этом Лере, спросил у нее, что бы это могло значить – мою, что ли, смерть? Возможно, согласилась Лера. Но скорее, смерть вообще. По ее наблюдениям, смерть – это то, что касается всех. Что тут скажешь? Хладнокровная девочка.
А мне было не по себе. Одно дело – умирать подполковником, а другое – старшим лейтенантом. Есть разница, кем тебя запомнят. Кроме того, умри я вдруг – подвел бы читателя. Читатель – он потому что привык, что повествование от первого лица негласно гарантирует: будь спок, до конца романа повествователь не умрет. Иначе, как однажды риторически спросил Прохлада, кто же будет повествовать?
Но сейчас и это обстоятельство – не гарантия. Автор просто меняет повествователя, и со смертью последнего на сцену выходит новый повествователь. Например, Антонина. Неожиданно, да? Хотя почему, собственно? Судя по скорости сближения майора с Тоней, она становится гораздо информированнее автора этих строк.
Или так: я умираю, но веду повествованиеоттуда . По меркам современной литературы случай вполне допустимый. Особенно если учесть происходившие в умонастроении Чистова изменения. На худой конец, повествовать может человек, который подписывается, например,Мститель.
23 июня, 16:30
В больнице нас предупредили, что надежд нет. Если быть совсем откровенным, то выздоровления Гущина ждали со смешанными чувствами. Скажем прямо: надежда на его выздоровление была бы одновременно надеждой на продолжение бесчеловечного отношения к Тоне, уничижительного обращения с майором и абсолютного игнорирования вашего покорного.. Кто же станет надеяться на такие вещи? Одним словом, шансов на то, что подполковник все-таки выкарабкается, было немного.
Как уже было сказано, мы втроем установили дежурство у постели умирающего. Тоня дежурила, выполняя роль жены (официальная жена не дежурила, сказав, что благословляет тот джип, который Гущина сбил). Я приходил из чувства долга перед малоприятным, но все-таки коллегой. Майор Чистов приходил потому.. Написал и задумался. А почему, собственно, он приходил? Потому что был добрым человеком? Возможно. Он ведь действительно был им.
Я чувствовал, однако, что Чистовым двигало и нечто другое, хотя и затруднялся это определить. Так, по его настоянию в эти дни был сканирован мозг Гущина. Зачем? Неожиданно мне помог сам Чистов, сказавший, что ожидаетисхода души подполковника. Вот оно что.. Помедлив, он спросил меня, видел ли я когда-нибудь, как исходит душа, и я ответил, что не видел. Тогда майор попросил меня быть внимательнее – так, чтобы, если душа Гущина отойдет в мое дежурство, постараться запомнить всё как можно точнее. Я хотел было спросить, уверен ли майор, что у Гущина есть душа, но не спросил: хорошо ведь известно, что душа есть у всякого человека. Надеялся ли Чистов снять душу подполковника на сканер?
23 июня, 20:15
Подполковник умер в тот момент, когда я передавал дежурство Чистову. Точнее, самого момента назвать мы не можем, потому что, взглянув в очередной раз на дисплей, я увидел, что кардиограмма Гущина превратилась в ровную линию. Я молча показал на нее Чистову. Он подошел к подполковнику и, достав из кармана зеркальце, поднес его ко рту лежащего. Зеркальце не затуманилось. Гущин был мертв.
— Откуда у вас зеркальце? – спросил я майора.
— Я брал его всякий раз, когда шел в больницу, и, как видите, оно нас не подвело. В таких вопросах, как жизнь и смерть, я доверяю больше старым и проверенным методам. – Он засунул руки в карманы и внимательно посмотрел на меня. – Вы не заметили ничего необычного?
Я покачал головой. Ничего.
Подумав, майор протянул мне зеркальце.
— Дарю его вам. Никогда не знаешь, какие ждут тебя встречи и приключения. Иногда нужно срочно определить, жив человек или мертв. Вот тут-то оно незаменимо.
— Чего там говорить, полезная вещь, – произнес, растрогавшись, ваш покорный слуга. – А за доверие – низкий поклон.
— Обойдемся без низкопоклонства, – отрезал Чистов.
Он открыл покойному рот и посветил туда мобильником. Не знаю, что он ожидал там увидеть – душу Гущина? Если душам свойственно вылетать через рот наподобие облачка пара на морозе, то искать ее там было уже бессмысленно, поскольку рот усопшего был приоткрыт. Но кто сказал, что души вылетают именно через рот? Есть еще нос, уши.. Решительным движением майор соединил нижнюю челюсть Гущина с верхней. Клацнули зубы.
Когда челюсти сомкнулись, в подполковнике появилась некая значительность, отсутствовавшая, что греха таить, при жизни. Многочисленные ссадины и синяки, покрывавшие его лицо и видимые части тела, не нарушали этого благолепия, а странным образом его подчеркивали. Потом пришли санитары и переложили многострадальное тело Гущина на каталку. Оно еще не успело окоченеть и легко сгибалось во всех своих суставах. Так же оно сгибалось, когда майор, бывало, поднимал его, по просьбе Тони, на высокий четвертый этаж. Тело подполковника было тогда неподвижным, но живым. Сейчас же оно было неподвижным, но мертвым.
Какими неведомыми силами этот человек, пьяный в хлам и растерзанный джипом, в последний раз добирался до своей квартиры? Не человек уже – тело. Судорожными черепашьими движениями преодолевая ступеньку за ступенькой. Заливая своей кровью всё пространство лестницы, отчего циничный сосед по площадке назвал его донором.
Коснувшись груди подполковника, Чистов отметил, что она еще теплая. Когда каталка приблизилась к дверям, майор остановил санитаров и попросил их присесть на освободившуюся койку. В этот день майор был в полицейской форме, и к словам его прислушались.
— Сегодня, господа санитары, вы присутствуете при драматическом расставании души с телом и переходе живого в неживое.