Страница 32 из 81
Сейчас говорят, что массовое создание киносценариев искусственным интеллектом – вопрос не далекого будущего, а настоящего. Объясняют это тем, что киносценарий – жанр вспомогательный, относящийся скорее к области ремесла, чем искусства, по крайней мере в отношении мыльных опер. Допустим. Принято. Не исключаю, что ИИ уже занимается также текстами для поп-музыки и шансона. Этот сегмент также сдаем без боя: не на этих полях дает всходы наша культура.
Реальная опасность состоит в том, что ИИ дышит нам в затылок в сферах, гораздо более важных, чем шансон. Машина – она ведь, милая, учится. Вообще говоря, ее можно научить всему, кроме одного: чувствовать. Да, ИИ способен в совершенстве имитировать чувства. Что ж, поддельные драгоценности даже ярче настоящих, но знатоку-то видно, что они – поддельные.
Сможет ли ИИ написать «Капитанскую дочку»? Думаю, не сможет. Простой вроде бы текст, и загадок в нем нет – кроме одной: как это создано? Потому что разгадка лежит поверх текста, и к тексту – несводима. Строго говоря, никакой разгадки и нет: сам автор не знает, как он всё это сотворил; работал – интуитивно. У машины же нет интуиции, ей подавай знание. А откуда же это знание взять, если сам автор – ничего не знает?
ИИ – не творец, и станет им лишь тогда, когда над вымыслом слезами обольется. Только вряд ли он обольется – разве что его зарядят этими самыми слезами на манер кофейного автомата.
Здесь мы подходим к одной из главных особенностей творчества: настоящее произведение создается не пером и кистью, а именно что душой. Говоря так, меньше всего я хочу впасть в сентиментальность. Имею в виду вполне конкретную вещь, которая кому-то покажется спорной: не все великие вещи хорошо написаны.
Не буду называть имен, чтобы не втягиваться в полемику, которая уведет от главной темы. Речь идет о том, что порой даже корявые слова несут в себе такую энергию, что при произнесении их начинают гудеть провода. Я хочу сказать, что это не то, чему можно научить, – человека, а уж тем более – машину. Этот удивительный обмен энергией сопровождает настоящее творчество. Обмен – с кем? Если без подробностей – с Ним.
С того самого дня майор Чистов стал смотреть на Иван Иваныча, что называется, с новым вниманием. Вероятно, он чувствовал в роботе своего рода собрата по несчастью. Но было в этом и что-то большее. Мне кажется, что именно в этой области он рассчитывал найти ответы на свои вопросы о душе. Пусть не ответы даже – хотя бы подсказки. Я видел, как майор вздрогнул, когда Литвин в шутку однажды назвал Иван Иваныча своим неодушевленным другом. Минуту он смотрел в упор на Литвина, а затем хлопнул себя по коленям.
— Неодушевленный, так? Неодушевленный! В этом всё дело..
Больше он ничего не сказал, но ход его мыслей стал понятен. Дело в душе. Припомнился мне капитан Пшебышевский, который никогда не ходил с коллегами в баню насубботник . Тамошние девушки ему не нравились. «В них нет души», – говорил капитан Пшебышевский, хотя речь в данном случае шла вроде бы исключительно о теле.
После того как мы вернулись с выставки, майор вызвал меня в свой кабинет. Спросил:
— Что способно человека воодушевить? То есть приподнять его душу?
У меня было несколько вариантов ответа, но я промолчал. Понимал, что этот вопрос был задан не мне. Не дождавшись ответа, Чистов сказал, что теперь он это знает. Прочитал у Георгия Литвина. Это – воспоминания. Лучше всего – детские.
22 июня, 12:00
Продление сроков следствия и направление поисков майора нашему начальству не показалось убедительным. Оно объявило об этом устами подполковника Гущина. Из этих самых уст вышло много горьких слов. Несмотря на их полную документальность, я не решусь дать их даже в прямой речи. Это была бы – как лучше выразиться? – слишком прямая речь.
Мы молча слушали подполковника, а он не жалел определений того, чем занимается майор. Я вспомнил слова Бабеля о том, что два определения к одному существительному может себе позволить только гений. Возможно, он и был гением, этот Гущин: слов у него было немного, но то, как ловко он их соединял.. Я так не умею.
Когда подполковник сделал остановку перед глубоким вдохом, Чистов попытался оправдаться, и было у него секунды три. Не успел майор упомянуть об интересе не только к телам, но и к душам фигурантов дела, как Гущин с пол-оборота набрал прежние высоту и силу голоса.
И вот этим-то голосом Чистову было объявлено о неполном служебном соответствии. С уходом майора в исследование душ указанное соответствие, по мнению Гущина, стремительно уменьшалось.
— Смотри, майор, чтобы оно совсем не исчезло, – мрачно предупредил он. – Я не шучу.
Подполковник Гущин не шутил уже довольно давно. Последние его шутки относились к тем сладким дням, когда он расстался со своей семьей и снял квартиру в доме Чистова. Собственно, это была одна-единственная шутка, повторявшаяся многократно. Уход Гущина из семьи сделал счастливыми и его, и семью: иногда не знаешь, как близко лежит счастье.
Но пил Гущин не только от счастья. Пил от тревоги: ему приходили письма с угрозами. Смешение столь разных причин привело к тому, что он запил так, как не пил еще никогда. Засосав очередную бутылку, падал на кровать, часто – одетым, и отрубался до утра. Вставал – независимо от количества выпитого – ровно в семь. Есть не мог. Выпивал два стакана воды из-под крана и отправлялся на работу. Перед тем как наполнить стакан первый раз, долго держал кран открытым – пока не начинала течь более холодная и, как ему казалось, свежая вода.
Дважды Тоня посреди ночи приходила к Чистову. Плакала.
— Как получилось, что ты с ним связалась? – спросил ее Чистов.
— Просто однажды я имела глупость ему уступить. А потом уже некуда было деться.
Между тем угрозы Гущину продолжались. Об их причине он ничего Тоне не рассказывал, но, очевидно, считал их небеспочвенными, потому что волнение его явно увеличилось.
— Хоть бы уж подстрелили меня, что ли.. – сказал он в один из дней.
Но случилось иначе.
Пьяного подполковника возле дома сбил джип. После опроса свидетелей выяснилось, что джип был без номеров. Что, сбив подполковника, вернулся и проехал по нему еще раз, так что версия случайного наезда исключалась.