Страница 59 из 65
Глава 19
Котов и Карасев ушли решать важные оперативные вопросы, а я, как дурак, остался валяться в тесной палате. С гораздо большим удовольствием присоединился бы к товарищам, но Андрей Петрович пообещал связать меня и намертво примотать к кровати, если попробую свалить из госпиталя. Есть ощущение, это была не пустая угроза.
Как только их шаги затихли в коридоре и наступила тишина, измотанный организм моментально предъявил счет за все авантюры предыдущих дней. Навалилась такая невыносимая усталость, что даже пошевелить пальцами казалось непосильной задачей. Вернулась глухая пульсация в затылке, плечо снова разнылось. Зато мое самоедство по поводу вынужденного бездействия закончилось. Стало немного не до этого.
Ненавижу чувствовать себя беспомощным, но еще больше ненавижу изнуряющую боль. Она меня задолбала, если честно. Бесит!
Только собрался задремать, скрипнули петли, на пороге возникла пожилая санитарка. В руках она держала два эмалированных лотка. В одном лежали вата и бинты, в другом — шприцы. Следом за ней в палату просочился хмурый военврач. Не Тимошин — другой, мне не знакомый.
— Давай, герой, скидывай рубаху, — скомандовал эскулап, приблизившись к койке. — У нас перевязка.
Спорить не стал. Послушно, сквозь стиснутые зубы стянул через голову казенное белье.
Врач действовал быстро, без сантиментов. Ножницами с тупыми концами разрезал пропитанные кровью бинты, подцепил их пинцетом и бросил в таз, который стоял тут же, возле кровати. Внимательно осмотрел торчащий из раны резиновый дренаж.
— Терпи, — сухо велел он, затем щедро обработал края раны чем-то ледяным и нестерпимо жгучим. Запахло спиртом и йодом. Наложил поверх раны свежие марлевые подушечки, туго перебинтовал плечо.
Санитарка тем временем выудила из лотка два шприца. В одном была какая-то маслянистая жидкость, в другом — обычный раствор.
— Сейчас уколем камфору для поддержки сердца, и пантопон, чтобы поспал нормально, — пробормотал доктор, — Отключишься быстро. Сопротивляться препарату не советую. Сон для тебя при таком состоянии — главное лекарство.
Военврач сделал укол, санитарка забрала лотки и они оба вышли из палаты. Ни «здравствуйте» тебе, ни «до свидания».
Я поудобнее улегся на подушку, закрыл глаза. По венам почти сразу побежала тяжелая, убаюкивающая волна. Очертания беленого потолка смазались. Сознание провалилось в густой, темный омут без сновидений.
Пробуждение вышло резким. Словно кто-то невидимый отвесил мне конкретного пинка.
Открыл веки, уставился в пустоту. Дыхание перехватило от странного, необъяснимого чувства тревоги, колючим холодком прокатившегося вдоль позвоночника. Не могу объяснить причину такого состояния, но чуйка почему-то буквально билась в истерике. Вопила на все голоса.
Полежал минут пять, прислушиваясь к звукам и пытаясь понять, какого черта происходит. Лучше не стало. Хотя за дверью, в коридоре стояла абсолютная тишина, а в палате я был один. То есть очевидной причины для тревоги не имеется.
На улице уже стемнело, настенные часы показывали начало первого ночи.
— Что за хрень…— пробормотал себе под нос.
Затем принял сидячее положение и спустил босые ноги на прохладные доски пола. Голова слегка кружилась, однако боль в плече притупилась и общее состояние казалось на удивление неплохим. Если не считать этой внутренней панической истерики, все остальное — можно сказать, в норме.
Сполз с кровати, подошел к окну, отодвинул край старого суконного одеяла, выполняющего роль светомаскировочной шторы.
На горизонте, там, где угадывалась линия передовой, небо периодически вспыхивало бледными зарницами. Низкие, тяжелые тучи клубились над Свободой, собираясь в сплошной грозовой фронт. Вдалеке глухо, раскатисто ворчал гром, сливаясь с артиллерийской канонадой. Дождь еще не начался, но чувствовалось, что вот-вот снова вольет.
В окно мне было видно внутренний двор. Там царила суета. Во тьме едва угадывались силуэты «полуторок» — узкие щели светомаскировочных насадок бросали на асфальт тусклые желтые полосы. Санитары сгружали носилки. Привезли новую партию тяжелых.
Остро захотелось курить.
Настоящий Соколов подобных привычек не имел, а вот майор Волков в прошлой жизни дымил как паровоз, особенно в моменты крайнего напряжения. Сейчас, видимо, все нервяки, что копились с первого дня пребывания в 1943 году, прорвали плотину. Организм требовал удовлетворения старых потребностей.
Обернулся, внимательно осмотрел комнату.
На маленькой, скромной тумбочке, притулившейся в углу, стояла кружка с остывшим чаем и миска, в которой виднелась какая-то каша. Судя по всему, приготовленная на воде. Все. Больше ничего. Гимнастерка и галифе ожидаемо отсутствовали. Их отправили в прачечную на прожарку. Зато рядом рядом с койкой обнаружились стоптанные суконные тапочки. Уже неплохо.
Придется щеголять по коридорам в одном исподнем. Халата не выдали, но казенная бязь нательной рубахи и кальсон выглядит вполне пристойно. Да и вряд ли кто-то будет заглядываться на меня в госпитале. Женская часть персонала столько дерьма тут видит, иногда в буквальном смысле, что разгуливающие в нательном белье лейтенанты эротических фантазий не вызовут. А курить хочется так, что уши пухнут.
Прошлепал босыми ногами к кровати, натянул тапочки и вышел в коридор. Двигался осторожно, без суеты. Да, мне однозначно стало лучше, но с резкими движениями лучше повременить.
В коридоре царил полумрак. Дежурное освещение присутствовало, только пользы от него было не особо много.
Остановился, посмотрел по сторонам, изучая обстановку.
Насчитал в изоляторе пять палат. Три из них сейчас заняты не по назначению. В первой лежу я. Меня почему-то решили поселить отдельно от остальных пациентов. Вторая пустует. Третью занял Савельев. У его двери, сидя на стуле, клевал носом одинокий боец с ППШ на коленях. Тот самый бедолага, которому Котов сегодня устроил спектакль.
Четвертая палата тоже свободна. А вот пятая, которая находится чуть в стороне, в небольшом аппендиксе, на данный момент — самое важное во всей Свободе место. По крайней мере для меня. Там лежит Крестовский.
Как я это понял? Да потому что возле комнаты дежурили сразу два конвойных. Не сидели на стульчике, как тот, что охраняет Савельева, а замерли по стойке «смирно», с автоматами наперевес.
— Вот сука, — тихо хмыкнул я вслух, — Даже в полудохлом состоянии эта тварь ухитряется быть на особом положении.