Мой папа - дракон!

Глава 27

Я нахмурилась, посмотрела на него. Вроде не шутит.

– Как это возможно? – удивился Торстен. Сир Гвейн пожал плечами.

– Я и сам удивлен, откровенно говоря. Такое ощущение, будто он из вашего мира, Ольга.

Мы переглянулись. Возникло и начало крепнуть ощущение чужого взгляда на моей спине – кто-то далекий сейчас, вероятно, смотрел в такое же зеркало, как у Торстена. Смотрел и злобно ухмылялся, готовясь уничтожить меня и Мирошу.

За что? Что мы такого сделали?

– Ничего не понимаю, – прошептала я. – Вообще ничего.

– Я, честно говоря, тоже, – признался некромант. – Попробуйте вспомнить вот что: были у вас какие-нибудь странные предчувствия? Вещие сны? Способность, например, гадать или исцелять наложением рук?

Я отрицательно мотнула головой. Никогда ничего подобного со мной не случалось. Я, конечно, представляла, что в жизни бывают такие вещи, но вот в моей жизни их не было. Мало ли, что бывает, я и носорога не видела.

В юности я пробовала с подружками гадать на Крещение, но ничего не смогла увидеть в вылитом в воду воске, а Сережа Постовайло из седьмого “А”, которого карты пообещали мне в женихи, уехал с отцом-военным в другой город сразу после каникул.

Вся магия мира будто копилась, чтобы в один прекрасный день рухнуть на нас и вытянуть в Моренхолл.

– Может, были знакомые или родственники с особенностями?

– О, да! – воскликнула я. – Моя свекровь! Обожает карты, пасьянсы, дружит с какими-то знающими бабками. Однажды подсыпала нам под коврик у входа землю и какие-то рубленные кабачки.

Сир Гвейн и Торстен выразительно переглянулись.

– Что? – спросила я. – Это все чушь какая-то, я сгребла и выкинула.

– Голыми руками? – уточнил Торстен.

– Я не совсем глупая, трогать грязь голыми руками. Надела перчатки.

Мужчины снова переглянулись. От этих их переглядок мне сделалось еще тревожнее, и ощущение чужого взгляда на моей спине усилилось. И был он сейчас очень настороженным, словно не знал, чего от меня ожидать.

Я и сама не знала, честно говоря.

– Руки потом не болели? – спросил сир Гвейн.

– Ничего не болело. Роза Викторовна даже расстроилась: так старалась, земельку с кладбища тащила, а мне, змеище, хоть бы что.

Тогда Кирилл, который постоянно твердил, что мама всегда права, возмутился и накричал на нее. Велел прекратить мракобесие и трату денег на ерунду вроде бабок-советчиц, как лучше извести невестку. Я тоже восприняла это как мракобесие, вот и все.

– В лабораторию! – распорядился сир Гвейн. – Я должен кое-что проверить.

Оставив детей на попечение нянь, служанок и охранного отряда, мы отправились в лабораторию. По пути сир Гвейн останавливался несколько раз, прижимался ухом к стене и замирал так, словно пытался уловить чужую речь или шаги.

– Клубок далеко, – сказал он, послушав стену возле дверей лаборатории. – И Илис я тоже не чувствую.

Судя по выражению лица Торстена, он хотел что-то сказать про почтенный возраст, в котором возникают проблемы со слухом. Некромант провел меня к механизму, который занимал почти всю стену и тонко поскрипывал шестеренками, и произнес:

– Вообще кладбищенская земля с нарубленными кабачками это известное средство черной магии. Иголки там были?

– Две сломанных, – ответила я. – Стоп. Черной магии этого мира?

– В том и дело, – с искренней тревогой сказал Торстен. – Это именно наши чары.

Он сейчас выглядел настолько встревоженным, словно готов был броситься в бой и разорвать на части голыми руками всех черных магов и сумасшедших свекровей.

Сир Гвейн тем временем подошел к другому аппарату, напоминавшему медный таз, опутанный проводами и заполненный мутной маслянистой жидкостью. Он погрузил в нее руки, и жидкость тут же затянулась рябью, заструилась призрачными спиралями.

– Кладбищенская земля – это проводник, мост между мирами живых и мертвых, – заговорил он, не отрывая взгляда от водоворота. – А кабачки или тыквы это классическая жертва, подношение низшим сущностям. Не кровь, нет, но нечто жизненное, растительная плоть, символически отданная на растерзание. Иголки же это направление. Они ломаются не просто так, а с именем на устах. Одна, чтобы сломать волю, другая, чтобы открыть дорогу скорби.

Его слова падали, как камни, в тишину лаборатории, и с каждым новым объяснением во мне поднималась черная липкая волна понимания и отвращения к этому рецепту и всей магии.

Безумие, и моя свекровь была безумна, потому что поверила в рецепт – ведь магии нет в нашем мире. Настоящей, такой, которую я увидела в Моренхолле.

В лаборатории будто сделалось холоднее. Я представила эту землю, холодную, сырую, забившуюся под ногти Розе Викторовне, когда та копала ее на каком-нибудь заброшенном погосте. Услышала хруст кабачковой плоти под лезвием ножа. Свекровь ведь не просто чудила, она искренне верила в то, что причинит мне вред. А я все эти годы просто смеялась над ней.

– Знаешь, что тебя защитило? – Торстен подошел к аппарату и заглянул в жижу. – Твое неверие! Ты всей душой отрицала эту магию и стала непробиваемой для нее.

Надо же, тут, оказывается, есть и хорошие новости! Да, я отрицала саму возможность как-то навредить нам всеми этими кабачками и кладбищенской землей. Искренне считала это глупостью и бредом женщины, которая возненавидела меня и хотела уничтожить.

И мое неверие сделалось щитом.

– Очень хорошо! – довольно воскликнул сир Гвейн, и я осадила его, сказав:

– Я не смогу не верить в магию здесь после всего, что увидела. Теперь я не верю, а знаю.

Голос вдруг дрогнул, и что-то в глубине души затрещало, готовясь сломаться.

– Почему Мироша? Почему мой мальчик?

– Сила ребенка, особенно такого, как Мирослав, это лакомый кусочек, – с искренней горечью произнес Торстен. Он подошел, обнял меня за плечи, и от его рук повеяло теплом, но оно не принесло облегчения. – Он дракон. Его жизненная энергия способна поднять мертвого.

– И пока все это только догадки во тьме, – сир Гвейн вынул руки из жижи и принялся тщательно вытирать их белоснежным полотенцем. – Вот что пока мы знаем точно: рядом с тобой и сыном был человек, который верил в темную магию и играл с ней. А вот кто руководил этой женщиной, твоей свекровью, кто все это ей нашептывал – узнаем, когда он встретится с моим клубочком.

Он хотел сказать что-то еще и не успел. Дворец содрогнулся, и по стенам лаборатории потекло пламя.