Песня штормов. Трилогия

– Род, о таком спрашивать нельзя. Обвинение в наложении порчи очень неприятное, опасное. Неизвестно, чем в будущем аукнется. Вообще, перед законом лучше быть максимально чистым. Поэтому некоторых вопросов правильнее не задавать, чтобы в случае судебного разбирательства иметь свободу манёвра. Вот представь. Положим, местные власти свяжутся с его королевским высочеством Альбрехтом и получат его дозволение на допрос вассалов, то есть тебя и меня. Поставят перед тобой Камень Клятв или его аналог, и спросят: «говорила ли леди Стормсонг, что наложила проклятье на госпожу ди Ортизе»? Что ты сейчас ответишь?

– Ну, что нет, не говорила, – нахмурился парень.

– Именно. Причем камень твои слова подтвердит. А если бы я по глупости на твой вопрос ответила, да ещё и положительно? – Род стоял насупленный. – То‑то же. Так что, если вдруг будут спрашивать, всегда отрицай. Мол, госпожа ни причем, проклятьями не балуется, кто и чем итальянку приложил, ведать не ведает. К слову, на будущее – если что натворил, никогда не признавайся. Как бы не убеждали, что бы ни обещали. Добровольное признание облегчает душу, но увеличивает срок.

В висках кольнуло, и Анна невольно потерла их пальцами, почувствовав встрепенувшихся духов. Кажется, этого выражения мир до сего мига не знал. Странно, вроде концепция старая.

– Значит, Ортизе в госпиталь увезли? – закончив разнос, перешла она к более интересной теме.

– Ага! – оживился парень. – Целители не смогли определить проклятье, и будут проводить ритуал очищения. Чтобы, значит, всё вредоносное сразу снять.

– Ну и ладно, – подумав, пожала Стормсонг плечами. – Будем надеяться, в следующий раз она подумает, прежде чем языком ляпать.

По негласным понятиям магического сообщества, ничего порицаемого она не совершила. Подумаешь, прокляла соперницу! Все так делают. В высшем свете господствовал принцип «не попадайся», при его соблюдении творить можно было почти всё, что угодно. Если бы Франческа умерла, то тогда, возможно, последовало бы наказание, – эрцгерцог был бы вынужден отреагировать, ведь он обещал защиту всем ответившим на его призыв магам. Но раз итальянка жива, то дело спустят на тормозах.

Шепотки преследовали её весь день. Ветра доносили подслушанные разговоры, в основном мусолившие одну и ту же тему. Сплетники вспомнили и семью, в силу древности владевшую разными знаниями, иногда откровенно антрацитового цвета, и полученное от старшей сущности благословение, и необычную внешность. Анна старалась не прислушиваться, но получалось плохо. Откровенно говоря, сейчас, успокоившись, она слабо понимала, как решилась. Всё‑таки, чтобы напасть на полноценного мастера, пусть не самого сильного и известного, нужна редкая дерзость. Вдвойне удивительнее, что у неё получилось. Ожидай от неё Ортизе наглого хода, и неизвестно, чем бы прошедшая ночь закончилась.

Почему итальянка захотела стать её врагом, Стормсонг не знала и знать не хотела. Может, дурной бабе в голову стукнуло, может, кто‑то подставил. Последний шаг она сделала сама, и это единственное, имеющее значение.

Забавно было наблюдать за приставленными к ней помощниками. У неё, можно сказать, в штабе имелись свои подчинённые, следившие за передвижением конийцев и доносившие свежие сведения до высшего начальства. Мужчины уже более‑менее привыкли к её внешности и не смотрели с опасливым восхищением, хотя определенный пиетет временами проскальзывал. Всё‑таки получившие милость духов занимали совершенно особое место в людском фольклоре. Так вот, о вчерашнем скандале они, разумеется, слышали – он произошел на приёме, одном из тех, куда люди приходят вне зависимости от желания – как и о печальной судьбе ди Ортизе. Общественность в большинстве считала два события взаимосвязанными; скептики, малочисленные, но уважаемые, напоминали, что недоброжелателей у синьоры Франчески хватает, спасибо вздорному характеру. К тому же взлом стабильной защиты – задача не на один день, леди Стормсонг просто не успела бы с ней справиться. Им возражали, что способности вестников лежат за пределами понимания, после чего дискуссия превращалась в перебранку.

Помощники очень хотели знать, что всё‑таки на самом деле произошло. Но спросить в прямую не позволял этикет, а намеки леди игнорировала, либо отделывалась шутками. Нравилось ей дразнить мужчин.

За день в круглой комнате на вершине центральной башни крепости, выделенной под пост наблюдения, побывало рекордное количество гостей. Первым явился Скоу, минут десять рассуждавший о том, что сила и высокий ранг не дают гарантий безопасности. Напомнил о принадлежности леди к фризскому корпусу и заверил в полной поддержке оного корпуса, если понадобится. Анна, конечно, поблагодарила, но сказала, что вряд ли помощь понадобится. Не хотела она плодить долги. Затем забежал Эренс, рассыпался в комплиментах, словно между делом уведомил о том, что вечером планирует пообщаться с Серым курфюрстом – если, конечно, обстоятельства и рахмонитские колдуны позволят. Не надо ли чего передать? Ах, ну, раз не надо, то прекрасно.

Ближе к обеду заявились сразу двое, Фердинанд фон Стурмлид и Антуан де Калленель. Анна больше обрадовалась второму, но первый оказался полезнее, принесенные им новости были интереснее. В госпитале обследовавшие Ортизе целители не нашли ничего, никакого вредоносного воздействия. На всякий случай провели ритуалы очищения и оставили проблемную пациентку в палатах на пару дней под наблюдением, опасаясь рецидива. Целителей одолевает любопытство, так что вполне возможно, скоро они подойдут к леди с неким предложением.

– Почему ко мне? – удивилась Стормсонг. – Ортизе многим досадила.

– Кандидатов действительно хватает, – вступил в беседу Калленель. – Однако, по здравому размышлению, большая их часть отсеется. Возьмём, к примеру, магистров. С Торриано Ортизе поддерживает нейтральные отношения, ему незачем её проклинать. С ди Альпага она не ссорилась, ей хватает ума не переходить Горному Змею дорогу. Магистр Обердорф довольно вспыльчив, но он – чистый боевик. Сотворить нечто, принципиально неопределимое… Не в его стиле. Вот и получается, что все магистры из списка выпадают. То же самое относится к мастерам и значительной доле рыцарей – у них нет или желания, или возможности, или и того, и другого.

– А про меня этого сказать нельзя.