Страница 35 из 124
— Можете назвать модель и марку оружия? – задал Гуров изрядно волновавший его вопрос.
— Нет, не разбираюсь, – энергично замотал головой кудрявый.
— Куда вы дели оружие?
— Забросил в воздуховод. В туалете решетка на вентиляции отстает, стоило только подцепить и закинуть пистолет туда. Он провалился куда-то вниз. В подвал, наверное.
Не страшно, бригада экспертов это проверит. Хуже другое: неясно, куда запропастился револьвер, убивший Ван Гога. Павел обязан был забрать наган с собой, больше некому.
Или все же кто-то другой похитил старый бельгийский ствол? Если подумать, то это выглядит разумно. Святский в четверг вернулся в Москву из Елховки, запер трофейное оружие в сейфе на рабочем месте, а затем отправился к себе домой и не показывался в галерее до воскресенья. За эти дни тот, кто обыскал купе Святского в поезде, имел достаточно времени, чтобы вскрыть сейф и выкрасть револьвер. Олег Тимофеевич надеялся, что комбинации не знает никто, кроме него. Ошибка легковерия, многие из работавших в «Пост-Москве» могли при желании разнюхать код.
Например, Дементьева. Особенно Дементьева! Вскрыла сейф, когда кураторская пустовала, предварительно запасшись ключом от кабинета. Тем самым ключом, который так и не повесила на общую связку, а носила отдельно и сегодня отдала Гурову. Отперла кабинет, открыла сейф, украла наган. А Святский в воскресенье увидел перед собой пустой сейф и застыл в раздумьях, не зная, что сказать приглашенному полковнику угрозыска.
Пока художник пребывал в замешательстве, в дверь зашел Павел. У паренька имелся при себе не пыльный музейный экспонат, из которого последний раз стреляли восемьдесят лет назад при взятии Берлина, а рабочий, смазанный и заряженный пистолет.
— Объясните причины, по которым вы желали смерти покойному.
— Он не считал меня художником, критиковал, унижал. Выступал против экспонирования моих работ в «Пост-Москве». Сумел здесь всех настроить против меня. Ольга Борисовна с трудом выбила у директора место для одной-единственной моей картины.
Новиков понуро вздохнул и покачал головой, но сдержался и не прокомментировал признание.
— Гражданка Дементьева вас поддерживала? – продолжал расспрашивать Лев Иванович. – Почему?
— Хотела, чтобы в «московском» зале был представлен кто-то молодой, считала это полезным для имиджа галереи. Других молодых постимпрессионистов в стране почти нет, сейчас все загоняются по авангарду. Поэтому выбор пал на меня. А еще у Ольги Борисовны взгляды шире, чем у Святского.
И вновь прозвучало убедительно и правдоподобно. Признание получено, дело закрыто. Есть лишь кое-что, не дающее Гурову покоя: отсутствие людей в коридоре, ведущем к офисам, во время совершения преступления. «Там никого не было. Меня никто не заметил», – сказал Гордеев. Он солгал. Из бухгалтерии как раз вышла Ольга с бумагами для Алекса, и кудрявому, чтобы не «спалиться», пришлось бы дождаться, когда она скроется за поворотом. Вот Ольга заворачивает в проход, открывающийся в «московский» зал, и в этот момент Павел проскальзывает к двери в кабинет кураторов. Стреляет. Ольга слышит выстрел, замирает на четыре секунды, затем, пошатываясь, входит в зал и падает в обморок. Именно так показала события видеокамера. Следовательно, на пути в туалет убийца обязан был пробежать мимо прохода в зал московских постимпрессионистов и слышать, как рухнула на пол менеджер.
Почему же Павел ни разу не заикнулся ни про то, как, затаившись, выжидал, когда Дементьева пройдет мимо, ни про то, как она упала без сознания? Забыл про такие важные детали от волнения, зато запомнил всякие мелочи? Допустим, он не слышал падения Ольги, поскольку очертя голову бежал на чистейшем адреналине в сортир, чтобы отсидеться там и спрятать пистолет. Подобное предположить легко. Но кудрявый непременно видел бы Дементьеву выходящей из бухгалтерии и крепко запомнил бы этот факт.
Гуров почувствовал, что нащупал важный след, и спросил:
— Святский был вооружен?
Павел и Алекс оба выпрямились в струнку, едва не подпрыгнув от неожиданности. Парень поразился сильнее всего, отчего сделал рыбью морду, выпучив глаза и захлопав ртом. Этого вопроса не ждал никто.
— Что вы молчите? – наседал Гуров, сообразивший, что дело нечисто. – Вам задали очень простой вопрос. Когда вы целились в Олега Тимофеевича, он держал в руках оружие или нет? Быть может, на столе перед ним лежало оружие?
— Нет, ничего не было! С какой стати?! – переполошился Павел. – Я не видел! Мне не до этого было!
В его голосе вновь послышалась истеричность, кадык запрыгал.
— Та-ак, – многозначительно протянул полковник, – оружия вы, стало быть, не видели и гражданку Дементьеву в коридоре не встретили.. Чего-то вы недоговариваете, Павел Иванович.
Ничего не соображающий Алекс лихорадочно крутил головой, переводя взгляд с Гордеева на Гурова.
— Почему вы не сказали, что видели Ольгу Дементьеву? Или не видели? – повысил голос Лев Иванович. – Где вы на самом деле находились?
Кудрявый согнулся в три погибели и, рыдая навзрыд, погрузил лицо в ладони. В его плаче более не звучало злости, лишь сопливая жалость к себе. Павел понял, что заврался и что его вранье разоблачили.
— Гражданин Гордеев, это вы убили Олега Тимофеевича Святского?
Гуров знал ответ заранее и знал, что этот ответ будет честным.
— Не-э-эт.. – донеслось блеяние сквозь рыдания.
Крепкая широкая ладонь отвесила смачный подзатыльник по черным кудрям.
— Дубина! Какого фига ты.. – возмущенно начал было Новиков, сообразивший наконец, что к чему.
— Алекс, хватит! – остановил полковник. – Он сказал так назло нам. Всем нам.
Парень никого не убивал, разумеется. А оговорил себя просто потому, что был зол. Потому, что хотел внимания. Потому, что обиделся на отшившую его девушку. Потому, что ему надоело лидерство мускулистого доминанта Алекса. Но главным образом потому, что ощущал себя пленником уже не первый год. И последний час, проведенный в буквальном смысле за решеткой, послужил триггером для истерики.
— Это все из-за вас! Тебя и Ольги твоей! – рявкнул кудрявый, поднимая на Новикова опухшее, зареванное лицо. – Без меня решали мою судьбу. Решали, какие из моих картин достаточно хороши для вас, а какие недостаточно. Что вы понимаете в искусстве, торгаши?!
Красный, точно вареный рак, он утирал лицо насквозь сырым рукавом худи.