Эхо мертвого города

Грегор Скит оказался именно таким, каким его описывал Холланд: тощий, жилистый, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, которые делали его похожим на печеное яблоко, забытое в духовке на несколько лишних часов. Его волосы, когда-то, вероятно, темные, теперь были пегими, с проседью, и торчали в разные стороны, словно он только что поскандалил с эхо-разрядом. Одет он был в засаленный жилет поверх некогда дорогой рубашки, а на носу у него сидели очки с толстыми линзами, перемотанные медной проволокой — дужка сломалась, а новую он то ли не мог купить, то ли не хотел тратить деньги на то, что можно починить. Но глаза за этими очками были острыми, цепкими, и я сразу понял, что передо мной человек, который прожил в Разломе тридцать лет и не просто выжил, а преуспел — а это, учитывая местные условия, говорило о многом.

— Грегор Скит? — осведомился я, останавливаясь перед прилавком и опираясь обеими руками на набалдашник трости.

Старик поднял глаза от своей работы, оглядел меня с ног до головы, потом перевел взгляд на Серафину и неожиданно ухмыльнулся, продемонстрировав щербатую улыбку, в которой недоставало примерно трети зубов.

— Смотря кто спрашивает, — ответил он скрипучим голосом, напоминавшим звук несмазанной тележной оси. — Если Инквизиция — то я не Грегор Скит, а скромный торговец древностями по имени... э-э-э... Маркус. Маркус Дверная-Ручка. Если клиенты — то добро пожаловать в лучшее заведение на Нижнем базаре. Второго такого все равно нет, так что определение «лучшее», не пустая похвальба, а констатация факта.

— Мы клиенты, — ответил я, доставая из внутреннего кармана фрагмент карты Холланда и кладя его на прилавок. — Нам нужен проводник. Август Холланд рекомендовал вас.

При упоминании имени Холланда лицо Скита на мгновение застыло с тем особым выражением, какое бывает у людей, услышавших имя покойника, с которым они были знакомы лично и чью смерть они предпочли бы не обсуждать. Потом он снова ухмыльнулся — но на этот раз ухмылка была менее уверенной, словно он прикидывал, сколько проблем принесут ему эти двое незнакомцев.

— Август, значит, — протянул он, откладывая глушитель. — Хороший был человек. Сумасшедший, как все одержимые, но хороший. Я слышал, его убили. Сердечный приступ, да? Очень удобный сердечный приступ. Прямо эпидемия какая-то.

— Именно поэтому мы здесь, — я слегка наклонился вперед и понизил голос. — Мы хотим закончить то, что он начал. И нам нужен человек, который знает путь.

Скит снял очки, протер их рукавом, снова водрузил на нос и уставился на меня с выражением, которое балансировало между любопытством и откровенным недоверием.

— Парень, — сказал он, — я прожил в Разломе тридцать лет, и за это время ко мне приходило, наверное, человек двадцать. Искатели приключений, одержимые ученые, сумасшедшие сектанты, пара шпионов Синода — кстати, их я сдал Искажениям, за что ни капли не извиняюсь, и все они хотели одного – попасть в Эфир-Град. Знаешь, сколько из них вернулось? Ноль. Ноль, парень. И я не то чтобы горю желанием пополнить эту статистику собственным именем.

— Однако вы ходили туда, — заметила Серафина. — Холланд писал, что вы были в окрестностях Эфир-Града и вернулись живым.

Скит перевел взгляд на нее, и его глаза на мгновение задержались на ее лице чуть дольше, чем того требовала простая вежливость, он явно заметил характерный искристый отлив в ее зрачках, выдававший Искаженную, и теперь по-новому оценивал ситуацию, просчитывая, сколько проблем могут создать два диссонансных клиента.

— Один раз, — признал он неохотно. — Двадцать лет назад. И я не то чтобы горжусь этой экспедицией, потому что из всей группы назад вернулся только я, и то не совсем целым. Хотите знать, почему? — он подался вперед и понизил голос до шепота. — Потому что там обитает Певец. Вы знаете, кто такой Певец? Нет? А я знаю. Я его слышал. И поверьте мне, нет таких денег, за которые я согласился бы услышать его снова.

— Певец — это страж Сердца Эфир-Града, — произнес я. — Архитектор-Отступник, чье тело состоит из металла и плоти, а голос убивает на расстоянии. Мы читали дневник Холланда. Мы знаем о частоте семьдесят два герца и о том, что ее можно нейтрализовать диссонансным полем. И, — я сделал паузу, позволяя Скиту осознать услышанное, — мы, возможно, единственные люди в этом городе, которые могут это сделать.

Я развернул Сферу Тишины, узко, прицельно, только вокруг прилавка, чтобы продемонстрировать Скиту свои возможности. Звуки базара исчезли, сменившись абсолютной, звенящей пустотой, и старик вздрогнул, потому что такой тишины он не слышал за все тридцать лет своего пребывания в Разломе. Даже здесь, вдали от храмовых ретрансляторов, всегда что-то звучало, гул подземных вод, вибрации «поющего мха», отдаленное эхо чьих-то шагов. Абсолютная тишина была противоестественна, и Скит, как человек, привыкший доверять своей акустической интуиции, мгновенно это оценил.

— Искаженный, — прошептал он, глядя на меня с новым выражением. — Диссонансник высшего порядка, с контролируемым полем подавления. Я думал, таких больше не осталось. Последнего, кого я встречал, Инквизиция сожгла на костре лет пятнадцать назад, и он не умел и половины того, что ты сейчас показал.

— Мой наставник умел, — ответил я, сворачивая Сферу. — И меня научил.

Скит помолчал, переваривая информацию. Потом его губы растянулись в медленной, хитрой улыбке, и я понял, что сейчас начнется торг — тот самый торг, ради которого старый пройдоха и затеял весь этот разговор, притворяясь, что его нужно уговаривать.

— Допустим, — произнес он, откидываясь на стуле и складывая руки на животе с видом человека, который перехватил инициативу и теперь будет диктовать условия, — допустим, я соглашусь провести вас к Эфир-Граду. Что я с этого получу, кроме риска быть сожранным Певцом?

— Золото, — коротко ответил я.