Страница 32 из 108
Глава 17.
– Ты вправду князь?
Долговязый вихрастый мальчуган спрыгнул с ограждения, приосанился, заткнув за ремень больше пальцы, и гордо вскинул голову.
– Конечно. Самый настоящий. Потомственный. Гляди!
Пацан вытащил из-за пазухи серебряную лунницу на длинной цепочке.
– Знаешь, что это?
Яромир сощурился, присматриваясь, и кивнул.
– Бабья цацка.
– Что? – вихрастый побагровел. – Много ты понимаешь, недомерок безродный! Шлюхин сын!
Яр не знал, кем была его мать. Может, и в самом деле шлюхой, понёсшей от какого-нибудь вонючего пропойцы. Однако когда новенький озвучил это вслух, а потом ещё и плюнул, брезгливо сморщив рожу, почему-то стало очень обидно. Недолго думая, Яромир втащил зазнайке. Он метил в нос, но княжич оказался проворнее – увернулся, и кулак вскользь прошёлся по скуле.
– Ах ты крысёныш! – зашипел новенький и контратаковал. – Сейчас отведаешь княжьего гнева!
Удар по почкам. В ответ – по печени. Тычок под рёбра. Захват. Подножка, и оба повалились в навоз, молотя друг друга почём зря…
Разнял их смотритель стойл. Разнял и сурово наказал: всыпал каждому с полдюжины плетей и, вооружив лопатами, сослал на конюшни.
– Вот ты, поганец мелкий, – бурчал князь, загребая тёплые ещё лепёхи. Под карим глазом наливался смачный фингал. – Все из-за тебя!
Яр смолчал. Только сердито зыркнул на княжича и, шмыгнув разбитым носом, принялся за дело.
– Тебя как зовут, супостат? – спросил новенький, когда они совместными усилиями нагребли приличную кучу, и улыбнулся.
В улыбке Яр не заметил ни ехидства, ни пустопорожней злобы, ни высокомерия. Вихрастый откинул со лба непослушную тёмную прядь и вполне себе дружелюбно подмигнул. Пришлось отвечать.
– Яромиром звать.
– Хорошо дерёшься, Яромир. – князь утёр лоб тыльной стороной ладони. Правда, от сего действа физиономия стала только грязнее. – А годков тебе сколько?
– Семь миновало.
– А-а-а! – новенький с пониманием качнул головой. – Ты и впрямь мелкий. Сопляк совсем! Много чего ещё в жизни не ведаешь. Я-то опытный – мне, считай, уже десять почти. Я и грамоте обучен, и считать умею, и пис
а
ть. Нас, князей, науками книжными сызмальства пичкают. Так уж заведено. Политизм! Но ты, мелкий, не переживай. Выучу тебя всему, что знаю. Самым умным станешь!
Он протянул руку, предварительно протерев её о штанину.
– Дружба?
Яр долго смотрел на чумазую ладонь, а потом крепко пожал.
– Дружба. – Он вовремя вспомнил, что не выяснил главного. – А тебя самого как звать-то?
– Марий! Ма-а-рий! – Яромир заметался в гулкой пустоте. Нервно сглотнул, ощущая на губах солёный привкус, и хрипло позвал снова: – Марий!
– Я здесь, – отозвался друг. – Здесь. Рядом с тобой.
– Марий… Я ничего не вижу. Я… ослеп?
– Нет. – Холодные пальцы коснулись ладони. Чуть сжали и тут же отпустили. – Здесь просто темно. Здесь всегда темно, Яр.
– Я не могу двигаться. Не могу пошевелиться.
– Это с непривычки. – В голосе сквозила горечь. – Тяжело привыкнуть к отсутствию тела.
– Но… Ты меня коснулся. Только что. Я почувствовал.
– Почувствовал. – Марий снова сжал его руку. – Но это всего лишь фантом. Не ощущение, а память о нём. Память важнее всего, Яромир. В какой-то момент не остаётся ничего, кроме воспоминаний. Только они и питают нас, духов.
– Духов? – Яр снова попытался шевельнуться. Ничего не вышло. – Я… мёртв?
– Да, – Марий наверняка кивнул бы, будь у него голова. – Мёртв. Но это ненадолго.
– Ненадолго? – Яромир нахмурил фантомные брови. – О чём ты?
– Она вернёт тебя. И скоро.
– Она… – внезапная догадка заставила похолодеть. – Хозяйка собирается… меня поднять?
Мысль о том, что его превратят в одержимого жаждой плоти мертвяка, заставила вскипеть остатки разума.
– Нет! – возопил Яр. – Я не хочу… Не хочу становиться вурдалаком! Нет!
Коварная подлая сука! Почуяла его слабость, и решила лишить вечного сна. Дрянь! Курва! Стерва! Мразь!
– Не надо так, Яр, – мягко проговорил Марий Полумесяц. – Успокойся.
– Успокоиться? Ты предлагаешь успокоиться, зная, какое посмертие меня ждёт?
– Ты только умер и многого не знаешь, – сказал друг. – Она хочет вернуть тебя, а не поднять. Это большая разница.
Яромир мысленно стиснул несуществующие кулаки. Марий продолжил.
– Чары некромантов лишают покойников воли и рассудка, оставляя лишь голод и ненависть. Тебя ждёт иное. Тебя ждёт…
Ждёт… Ждёт…
Голос друга отдалялся. Чернота вокруг принялась пульсировать. Сквозь мрак пробились багряные сполохи, и Яр понял что летит. Точнее не летит, а падает с бешеной скоростью с невероятной высоты.
Его возвращали.
– Нет! – дикая боль пронзила тело. Казалось, будто в затылок вкручивают ржавую кочергу, а под кожу вгоняют раскалённые спицы. Лишённый возможности двигаться, Яромир тихо и хрипло протестовал: на большее его не хватало. Он даже глаза открыть не мог. – Не надо!
– Тихо. Не бойся. – Голос блаженной не изменился. Поменялась лишь интонация. – Уже почти всё.
Кто-то положил на грудь раскалённый утюг. Хотя… Это не утюг вовсе. А ладонь. Узкая женская ладонь с тонкими пальцами… но такая горячая.
– Айэвелле ли эль вер… – пропела девушка на языке Последних и надавила чуть сильнее. Яр застонал: по венам растеклась кипящая лава. А чудачка… точнее Хозяйка… точнее коварная подлая сука повторила заклинание снова. Уже громче. А потом ещё. И ещё. И, в конце концов, выкрикнула:
– Крес!
– А-а-а! – Ледореза выгнуло дугой. Да так, что кости захрустели. Мир перед глазами вспыхнул и рассыпался на тысячу осколков.
– Тише. Тише! – на пылающий лоб легла влажная тряпица. – Бахамут, подай зелье.
– Я таки до сих пор не одобряю твоего решения, госпожа моя сударыня Хозяйка. – Ещё один знакомый голос. – Воскрешать такого бесперспективного невежу – только силу попусту тратить. Одних снадобий сколько на него уйдёт, на такого кабана! Одни убытки. Одни убытки! Будь он принцем, я бы понял – принцы на дороге не валяются. Но ты погляди! Погляди на его рожу! Это же типичнейший головорез!
– Ты обжёг его флагерейтом.
– Но так не убил! – возмутился трепясток. – А ведь мог! И следовало бы: он таки оскорбил меня и отнял коня. Такого славного жеребца!
"Это кобыла…" – мелькнула мысль в угасающем сознании. Яромир уже не сомневался, что всё происходящее вокруг – лихорадочный бред. Не более.
– М-м-м… – замычал он, когда ощутил прикосновение чаши к запекшимся губам.