Страница 53 из 89
Теперь только мы с Чернышом вдвоём в избе и остались. Черныш – это котейка мой. Старый уже, на один глаз не видит, а всё одно – живое существо. И не обидит никогда. Наоборот даже: доковыляет до меня, заберётся на колени и песенки свои кошачьи поёт. А от них и на сердце какая-никакая радость. Вот кошки – они не человеки, а ещё говорят, что в них души нет. Врут, небось. У моего Черныша точно есть. Может, маленькая да кривая на один глаз, а всё равно есть, никак не может не быть.
Так я и заснул на скамейке, у печки пригревшись, с Чернышом на коленках.
Вдруг раздаётся скрип открываемой двери, и я вскакиваю со скамьи, просыпаясь. Недовольный Черныш, мявкнув, сваливается с коленей, сумев, как и все кошки, приземлиться на все четыре лапы, и начинает злобно шипеть, что для него вообще нехарактерно. Я же запер дверь на щеколду. Или нет?!
Сердце испуганно подпрыгивает куда-то к самому горлу, а в комнату заходит Константин Макарыч собственной персоной, насмешливо ухмыляясь половинкой рта. Вторая половина, как и вся правая сторона лица, выглядит как густой мясной фарш, из которого торчит наружу белая кость.
– Ну что, Рыжий, – говорит дедушка, – совсем взрослый стал? Пожалуй, можешь уже и стаканчик со стариком махнуть.
И Константин Макарыч протягивает руки к буфету. А руки-то у него грязные-грязные. И фуфайка такая же грязная, а с неё на пол падает земля и прелые листья.
Бутылки в буфете, конечно, никакой нет, и дедушка резко разворачивается ко мне, недобро глядя оставшимся глазом.
– Никак вылакал всё, поганец? – шипит Константин Макарыч. – А ну-ка, скидывай портки!
При этих словах я падаю со скамьи и просыпаюсь теперь уже окончательно. Из угла на меня недоумённо смотрит до этого мирно дремавший на полу Черныш. Привидятся же страсти такие!
Но дверь я на всякий случай проверил ещё раз. Заперта была, как и должно быть. А потом уже лёг спать, как положено, раздевшись и под одеяло. И проспал до первых петухов. Слава Богу, никто больше не являлся.
Петушок будит меня кукареканьем точно в срок. Пора задавать скотине корма. Хозяйство у меня небольшое, но работы требует. Один порось, гусак с гусыней, петушок да четыре курочки. Не считая Черныша, само собой. Надо потом, пожалуй, на реку сходить. Авось да поймаю чего. Не только себе на ужин, но и скотинке сварить. А то худые они у меня: корм беречь приходится, давать строго по норме.
И тут я понимаю, чего дедушка во сне являлся. Сегодня же аккурат год исполнился, как Константин Макарыч преставился. Навестить надо. А рыбалка подождёт – путь неблизкий. Схожу на вечерний клёв, Бог даст.
Крадучись, иду по деревне. Авось никто из моих обидчиков не увидит и следом не увяжется. Без них тошно, день-то ведь сегодня какой.
Когда деревня скрывается за поворотом, я облегчённо выдыхаю. Повезло. Никто не увидел. Срываю по дороге то там, то тут остатки поздних осенних цветов. Негоже к любимому дедушке с пустыми руками приходить.
Только порадовался-то вот преждевременно. Я встречаю их возле самого леса. Закадычную троицу из шайки-лейки пропавшего Павки. Двойняшки Игнатьевы и носатая Ульянка. За хворостом, знать, пришли.
– Рыжий! – радостно вопит противная Ульянка и тычет в меня пальцем.
– Рыжий, рыжий! – радостно подхватывают Игнатьевы.
А я сжимаю в руках цветы и молча прохожу мимо, углубляясь в лес. Задиры на всякий случай сторонятся. Я-то никогда никого не трогал, да и они всегда в большинстве. Но, видимо, то ли лицо у меня сегодня такое, то ли в неполном составе да ещё без толстяка Павки, который самый старший, близко подойти не решаются.
– Рыжий влюбился! – радостно кричит Ульянка в спину. – Лешачихе цветы понёс!
Близнецы заливисто хохочут.
Ах вы… Разворачиваюсь, сжимая кулаки, а в лицо мне прилетает липкий ком глины, оставляя на носу и щеках россыпь грязных пятен.
– Конопатый! – довольно вопит кто-то из двойняшек.
И вся троица убегает прочь, решив, что с меня на сегодня достаточно.
Убедившись, что они действительно не идут за мной, я вскоре сворачиваю на едва намеченную тропинку и дохожу по ней до приметной раздвоенной берёзы.
– Цветочков вот тебе принёс, Константин Макарыч, – говорю я негромко и кладу букетик под берёзу. – Как тебе там сейчас лежится? Вдвоём-то всё, небось, повеселее?
Здесь, совсем рядом с дедушкой, прикопал я и противного Павку. Всё той же самой лопатой.
Никто мне на вопрос, конечно, не ответил, только дятел где-то простучал по дереву.
А клёв вечером удался. С полведра огольцов наловил. И больше бы поймал, если бы меня пастух дядька Семён не прогнал. Иди, мол, Рыжий, домой, темно уже, а то и так, грят, Ульянку никак найти не могут.