Страница 56 из 68
Окунев молча отреагировал на просьбу своего бойца. Он кивнул ему в знак согласия. Потом повернулся к пленному и сказал что-то по-немецки. Гитлеровец вскочил и сбросил с себя шинель, оставшись в одном мундире.
Через полчаса работы изувеченное взрывом гранаты тело Горелова было аккуратно и бережно уложено на дно свежевырытой в лесу могилы. Предварительно в нее была уложена как подстилка сброшенная пленным по приказу Окунева немецкая шинель. А сверху мертвого бойца его товарищи укрыли плащ-палаткой. Над получившимся крохотным и почти плоским для маскировки холмиком могилы мужественного разведчика, прошел короткий молчаливый траурный митинг, завершившийся «глухим» салютом из разряженного оружия.
Видя окончание похоронных мероприятий, пленный немец громко завыл, понимая, что в его услугах носильщика мертвого тела диверсанты Окунева больше не нуждаются. Предчувствуя свою вероятную гибель, он упал перед командиром группы на колени, моля того о пощаде и кивая на ящик с золотом, предлагая свои силы для его транспортировки.
— Вот ты, боец Сафронов, как себя в плену вел? Плакал и просил у врагов сохранить тебе жизнь? Готов был за это им ноги целовать, любые приказания выполнять? – хриплым голосом произнес Окунев, глазами, полными ненависти, разглядывая плачущего немца, взывавшего его о милости к себе.
Валентин не хотел отвечать командиру на этот вопрос. Слишком тяжело он принимал внутри себя воспоминания о недавнем собственном пребывании в гитлеровском плену. Издевательства оккупантов, голод, холод, непосильная работа, гибель товарищей и дважды не состоявшийся расстрел он желал полностью вычеркнуть из своего прошлого. Но память молодого солдата не давала ему этого сделать. Всякий раз вставала перед его глазами картина уничтожения пленников, среди которых особенно выделялся полуживой обгоревший танкист, одним своим видом наводивший ужас на палачей. Казнь красноармейцев вместе с ним в тот день вселила в остальных невольников презрение к собственной смерти и лютую ненависть к врагу, сделала их непримиримыми, готовыми к борьбе за свободу, к самопожертвованию.
— Не отвечаешь? – злобно блеснули глаза Окунева. – Правильно. А все потому, что тебе стыдиться нечего. Не покорился ты супостату. Ты Родину защищал, долг свой солдатский выполнял. Ты честно воевал, а не грабил тех, кто не может оказать тебе сопротивления. Не набивал ты карманов золотыми коронками, не отправлял домой в посылках детские игрушки, что силой отнял у кого-то. Не поднимал ты руки на беспомощных женщин, на стариков, на малышей. Ты защитник своего Отечества, а не убийца, палач и мародер.
Окунев сплюнул на землю и снова что-то сказал пленному гитлеровцу на немецком языке. Глаза того после этих слов округлились, выражение лица изменилось. Он перестал выть и вскочил. А потом, что есть сил, побежал прочь.
— Павлов! – крикнул подчиненному командир так, будто не просто назвал его фамилию, а приказал что-то сделать.
Боец с полуслова понял его. Он рывком поднялся в полный рост, одновременно вскинул перед собой руку с остро заточенной финкой и метнул ее в гитлеровца. Через мгновение лезвие вошло в бегущего немца по самую рукоятку. Он рухнул на землю, перевернулся по инерции через голову, а потом с боку на бок, несколько раз дернулся, захрипел и замер.
— Вот так, боец Сафронов, – теперь уже тихо произнес Окунев. – И так с каждым будет. Никакой пощады до тех пор, пока землю нашу не освободим. Это они наших людей грабят и убивают. Это они к нам с оружием в руках пришли, а не мы к ним. Запомни это, солдат.
— Командир! – перебил его Павлов, вытиравший в это время от крови изъятый из тела гитлеровца нож.
Он стоял возле тела мертвого немца и вглядывался куда-то вперед, в просвет между деревьями, будто что-то заметил там, увидел или услышал. Окунев и Валентин затаились и тоже начали напрягать зрение и слух, пытаясь распознать то, что было обнаружено их товарищем.
— Будто звук мотора мотоцикла, – проговорил Павлов.
— Проверь! – скомандовал ему командир и кивнул молодому солдату, указывая на необходимость быстрых сборов для продолжения пути.
Через несколько минут отправленный в разведку диверсант вернулся и доложил:
— Через двести метров начинается поляна. Дальше метров на сто вперед поле небольшое вытянутое. Потом опять лес, а перед ним дорога. На ней мотоцикл с пулеметом стоит и три немца при нем. Один в моторе ковыряется, остальные рядом находятся. Похоже, поломались. Не поедут, пока не починятся.
— Добро! – отозвался Окунев. – С нашим ящиком мы еще долго будем по лесам тащиться, пока санки подходящие не добудем. Если в немецкие шинельки и каски переодеться да на мотоцикл сесть, то немного выиграем время. А заодно и подальше уедем от преследователей. А они у нас скоро появятся. Засаду, что возле моста была, немцы обязательно проверят.
— Или случайный проходящий через мост транспорт на гору убитых в бою не наткнется, – уточнил Павлов.
— Точно, – произнес Окунев. – Короче, мы с Павловым максимально скрытно нападаем на немцев и овладеваем их транспортом. Сафронов страхует нас с винтовкой. Как поняли?
Бойцы традиционно молча отреагировали на слова командира.
После того как Окунев и Павлов двинулись в направлении просвета за деревьями, Валентин быстро сложил все имевшиеся у них в наличии вещмешки возле патронного ящика с золотом. Потом закидал их сверху для маскировки снегом и, схватив винтовку, двинулся вперед по следам своих товарищей.
Через несколько минут он достиг окраины леса и остановился у поляны, на противоположной стороне которой увидел тех самых немецких мотоциклистов, о которых говорил его товарищ. Ничего не подозревая, они спокойно курили возле своего транспортного средства. Вскоре один из них, бросив окурок, подошел к мотоциклу и запустил двигатель. Еще через минуту гитлеровцы начали размещаться на нем. Но едва мотоцикл тронулся по дороге и проехал с десяток метров, как возле него, словно из-под земли, появились Окунев и Павлов. Действуя как всегда стремительно и дерзко, они побежали прямо наперерез мотоциклу.